Холодный воздух неожиданно словно превратил его кровь в лед, и дрожь пробежала по его телу. Он не хотел, чтобы она пыталась вернуться туда, откуда бы она ни появилась. Он нечасто виделся с ней, но подсознательно каждую минуту знал, что она поблизости, что если он захочет, то может сесть на Майора и через десять минут оказаться у ее двери.

Он не хотел потерять ее раньше, чем у него будет шанс действительно узнать ее.

– Майлс, я вам ужасно благодарна, что вы взяли меня сегодня с собой. Я не знаю, когда еще я так радовалась.

Они доехали до ее дома. Уже почти совсем стемнело, короткие зимние сумерки быстро переходили в ночь. Уже зажглись звезды, и в окнах загорелись желтые лампы. Дом Пейдж выглядел холодным и пустым, из трубы не шел дым.

Последние полчаса она обдумывала, не пригласить ли его на импровизированный ужин, но понимала, что у нее уйдет по крайней мере час на то, чтобы разжечь плиту и вскипятить чайник. От вчерашнего ужина остались суп и пол-ломтя хлеба, и ничего больше.

Он спешился и поймал ее на руки, когда она сползла со спины Минни. Поездка была долгой, и ноги у нее немного затекли. На один сладостный момент она прильнула к его сильному телу, это отняло у нее чуть больше времени, чем было необходимо, прежде чем она нехотя выпрямилась.

От него удивительно пахло – мокрой шерстью, табаком и свежим воздухом. В его дыхании слышался запах горячего рома, которым угостил его Деннис перед тем, как они уехали.

– Идите вперед, – распорядился он так, словно они вот так, вместе, приезжают домой каждый вечер. – Я позабочусь о лошадях, а потом принесу дров и разожгу для вас плиту.

Она зажгла свечу, которую держала около двери, и через несколько минут засветилась лампа. Пейдж с облегчением убедилась, что в доме не так уж холодно: оставленный ею в печке огонь горел, должно быть, большую часть дня.

Майлс принес охапку щепок, и вскоре печка начала выдавать волны тепла. Было странно и одновременно волнительно видеть, как этот высокий широкоплечий мужчина в красном мундире ведет себя в ее кухне как у себя дома.

– У меня есть кастрюля перлового супа, – предложила Пейдж. – Хотите остаться и разделить ее со мной?

– Спасибо. Суп – это будет хорошо.

– Вы только не очень-то возбуждайтесь, – предупредила она со сдержанной улыбкой. – Я не очень-то хорошо готовлю. Но вам повезло – это первая кастрюля супа, которую я не сожгла.

Пейдж подогрела суп и подала вместе с хлебом и куском сыра, и они ели эту простую еду, сидя перед очагом. Разговор протекал легко, они говорили о Деннисе и его ферме, о маленькой хирургической, которую Пейдж оборудовала в соседней комнате.

Она провела Майлса по дому и расцвела, когда он одобрил все, что она сделала, чтобы ее хирургический кабинет был удобен и приспособлен для операций.

Теперь Майлс сидел в кресле, а Пейдж, сбросив ботинки и оставшись в одних чулках, устроилась с ногами на диванчике, прикрыла ноги накидкой и обняла колени руками. Лампа бросала яркий свет, придававший комнате ощущение интимности. Искры вспыхивали в трубе от дров, которые Майлс время от времени шевелил кочергой, старые часы медленно тикали.

– Теперь, когда я сообщила вам во всех деталях операцию по растяжению и выскабливанию у Элен Джиллеспи, расскажите мне, что происходит в госпитале.

Майлс начал перечислять все травмы, которыми ему пришлось заниматься последнюю неделю: укусы лошадей, обмороженные губы оттого, что трубили при температуре ниже нуля, старые огнестрельные раны, ленточные черви, прострелы, был и такой случай, когда он удалял ноготь на ноге у констебля, которому на ногу наступила копытом лошадь.

Пейдж ничего не могла с собой поделать – она начала хихикать.

– Я не совсем понимаю, почему вам эти несчастные случаи представляются такими смешными, – поддел ее Майлс, улыбаясь. – Мои бедные пациенты отнюдь не считают их таковыми.

– Я знаю, и я не должна смеяться. Просто я представила себе клинику в Ванкувере, куда является человек, пострадавший, скажем, от укуса лошади, – попыталась она объяснить. – Бог мой, у Сэма глаза вылезли бы из орбит!

– У Сэма? – Вопрос Майлса прозвучал как бы между прочим.

– Это доктор Сэм Харрис, мой партнер. – Пейдж смотрела на огонь, ее голова упиралась в ее колени. – Да, он был моим партнером. Думаю, что теперь он предпринял юридические шаги, чтобы взять целиком на себя руководство клиникой. Я бы сделала то же самое, если бы он исчез, как исчезла я.

В ее голосе звучала ностальгия, но к своему изумлению, она обнаружила, что совсем не печалится, думая о клинике и о Сэме. Уж слишком хорошо она чувствовала себя здесь сегодня вечером с Майлсом, чтобы думать о другой жизни, как она обычно думала.

– Он был влюблен в вас, этот Сэм Харрис?

Пейдж оторвала взгляд от огня и посмотрела на Майлса. Он разглядывал пустую чашку из-под кофе так, словно в ней заключались ответы на все вопросы мироздания.

– Да, думаю, что был.

– А вы? Вы были влюблены в него, Пейдж?

Теперь он посмотрел на нее своими непроницаемыми серыми глазами.

Она покачала головой, чувствуя, как ее непокорные кудри щекочут ей шею.

– Нет. Я не раз хотела бы полюбить его. Сэм был… вернее, есть… замечательный парень, из него получился бы изумительный муж. Но я не любила его.

Потому что он не вы, хотелось ей сболтнуть. Никогда я не ощущала с Сэмом этого головокружительного, сладостного возбуждения, этого страстного желания оказаться в его руках, стремления, чтобы он познал меня, познать его, глубже и глубже, как жажду я тебя.

Она хотела, чтобы Майлс понял, кто она и что она такое. Она хотела честности и правды между ними.

– Я влюблялась до сих пор только однажды, – начала она, не совсем уверенная в том, в чем только что призналась. – Мне было семнадцать лет, я только что поступила в университет.

Она чувствовала на себе глаза Майлса, но сама на него не смотрела. Ей было легче смотреть на огонь.

– Он был лихой студент-медик на шесть лет старше меня, звали его Ник Моррисон, и мы оба понятия не имели о противозачаточных средствах, потому что через два месяца я забеременела. Он хотел, чтобы я сделала аборт, но я не могла пойти на это. Ребенок… – Она проглотила комок в горле и попробовала продолжить: – Видит Бог, я не могла убить моего ребенка. Он уже стал для меня личностью. Ник был в ярости. Думаю, что он к тому же перепугался.

Даже после стольких лет ей было трудно рассказывать все это. Пейдж прокашлялась, все еще избегая смотреть в глаза Майлсу.

– Я доверилась подруге, которая знала Ника. Она позвонила его родителям, и поднялся большой скандал. Они были люди высокоморальные и стали давить на него, чтобы он женился на мне, угрожая в противном случае лишить его финансовой поддержки. А она ему была необходима, он хотел стать врачом. Я была слишком перепугана, слишком молода и слишком влюблена, чтобы понять, какая это ошибка. Все, о чем я могла подумать, так это что мы справимся и у моего ребенка будет семья.

Пейдж вспомнила, как она была влюблена в Ника, бессонные ночи, когда он не являлся домой и не звонил, ужасный день, когда она увидела, как он в библиотеке целовал другую студентку, как она нашла кружевные трусики в кармане его твидового пиджака. Сама она в это время носила большие трусы для беременных. Те же трусики были розовые и очень маленькие.

– Вскоре я поняла, что он меня не любит. Моя жизнь начала концентрироваться вокруг моего будущего ребенка.

Она не могла забыть ночь, когда у нее начались родовые схватки, и даже теперь, после стольких лет, ее всю передернуло. Как обычно, Ника поблизости не было, и даже первые схватки превратились в агонию, боль не отпускала ее ни на минуту.

Она вызвала такси, пошатываясь, вышла, чтобы встретить машину. Все было сплошным кошмаром. Родильный дом находился за городом, молодой врач, занимавшийся ею, неопытен.