Сэр Чарльз Кларк молчал, однако некоторая тревога появилась в его тусклых и обычно полузакрытых глазах.

— Вам, вашей супруге, владеющим прекрасными поместьями в Польше, вряд ли будет приятно, если русский губернатор поставит на постой в ваших владениях казаков или башкир?

— До этого, я думаю, не дойдет, — принужденно улыбаясь, сказал Кларк, — но, говоря откровенно, Англии вряд ли будет приятно, если Россия войдет клином в Европу.

— Вы думаете? — быстро спросил Гагер.

— Так думает лорд Кэстльри.

— Это уже много.

— Из всех противников, которые стояли на пути Британии после того, как сокрушили французского Тамерлана, Россия самый опасный.

— Было бы наивно, — вздыхая, произнес Гагер, — было бы наивно уверять вас, что император Франц не видит этой опасности…

— Но если поляки получат то, чего они добиваются?

— Есть еще Пруссия. Однажды она уже владела Польшей.

— Но Пруссия — верный слуга России.

— Верный слуга России, — с иронией повторил барон Гагер. — В 1805 году, когда пруссаки владели Польшей и Варшавой, они не позволили Александру проехать через Варшаву. Прусский генерал Калькрейт провожал русского императора до границ Польши. Русский император под конвоем пруссаков! У Александра хорошая память. Год назад, когда русские шли освобождать от ига Бонапарта немецкие земли, что делает верный слуга России — король прусский? Он посылает Александру генерала Кнезебека и требует, чтобы Пруссии отдали всё герцогство Варшавское. Всё! Целиком! Нет, русский император не отдаст Польшу пруссакам.

— Однако он может утешить их Саксонией. И тогда пруссаки будут у ворот Вены.

— Тогда… война.

Сэр Чарльз Кларк откинулся в кресло. Наконец он добился своего. Этот изворотливый австриец все-таки произнес слово «война».

— И вот что я вам скажу… — медленно продолжал барон Гагер, — если бы дело дошло до войны между Россией и Австрией, Пруссия будет воевать на стороне Австрии… Могущество России становится опасным для всех нас.

Британский дипломат с облегчением вздохнул. Ради этого он, собственно, и тратил время с этим ловким придворным шпионом.

— Вы ничего не сказали о Франции.

— Здравый смысл диктует ей быть на стороне русских, — глубокомысленно произнес Гагер, — но стоит ли искать, здравый смысл у Бурбонов?

— А Талейран? Его убеждения?

Они рассмеялись. Им стало смешно при одной мысли об «убеждениях» Талейрана.

— Мы увидимся еще сегодня…

— Да, вечером… у Разумовского.

— Вот посол, который не доставляет вам беспокойства. Вы согласны со мной, барон?

— О, да… Русские, которые долго живут за границей, бывают нам приятны, когда находят в нашей стране новое отечество и становятся чужими у себя, на родине. Тогда они знают Вену, Лондон, Париж лучше Москвы и Петербурга и предпочитают проживать свое состояние за границей…

— Есть опасные русские, — подумав, сказал Кларк. — Они хорошо знают нас, наши обычаи, наши привычки, они посещают наши библиотеки, музеи, законодательные собрания. Цивилизацию и внешний лоск джентльмена они соединяют с фанатической преданностью своему отечеству, ненавистью к иностранцам на русской службе и к нам, барон…

— То, что вы изволили сказать, делает честь вашей проницательности. Совсем недавно нам доставил много беспокойства молодой русский сановник Тургенев…

— В Лондоне, в русском посольстве, мне был представлен молодой офицер. Лэди Анна говорила мне, что он очень умен и учтив. Но оказалось, что в Лондоне у него были подозрительные знакомства, он был почитателем опасного безумца лорда Байрона…

— Господин Можайский?

— Да. Из таких людей выходят Мирабо.

— Но Россия — страна дворцовых переворотов, а не революций.

— Тем лучше… Потому что если бы молодые люди вроде господ Тургенева и Можайского взяли бы в свои руки власть, Россия с ее народом была бы в тысячу раз опаснее.

Должно быть, Кларк напал на одну из любимых тем, потому что он продолжал с плохо сдерживаемым гневом:

— Никогда я не любил русских! Два года назад, когда французы были в Москве, я испытывал двойное чувство: меня печалили успехи французов и радовало отступление русских. Когда французы бежали из России, нам казалось, что русская пчела погибнет, смертельно ужалив врага… Как видите — мы ошиблись. Они опьянены победой. Этот молодой русский офицер, которого вы назвали Можайским, принят в нашем доме. Лэди Анна почему-то находит нужным принимать его. Если бы вы слышали его суждения о Польше, единении славянства…

— Должен огорчить вас — этот господин в Вене. Вам придется еще раз услышать это имя. Но, надеюсь, это будет в последний раз, — загадочно улыбаясь, сказал барон Гагер.

— Да? Впрочем, мы слишком много уделили внимания ему… Не так ли? — сэр Чарльз Кларк поднялся и протянул руку барону Гагеру.

Старый придворный шпион был доволен визитом британского дипломата. Конечно, Кларк невелика птица. Но он всегда очень ловко лавировал между тори и вигами. Лорд Кэстльри доверяет ему, лорд Грей и Лаудэрдэль не отдаляют его от себя. Вероятно, Кларк их тайный соглядатай. И тори и виги видят главного врага в России. Во всяком случае, зерно подозрения посеяно; каковы бы ни были намерения Александра в отношении Польши, лорд Кэстльри будет настороже.

Надо признать, что Кларк, женившись на Анет Грабовской, поправил свое состояние. А эта дама может появляться в свете как супруга британского дипломата. Не стоило придавать значения ее склонности к политическим интригам. Получилась достойная пара. Император Франц любит забавные подробности. Этой пикантной новостью можно украсить доклад императору Францу. Нельзя же утомлять его величество одними политическими делами.

Можайский был впервые в жизни в Вене.

После Лондона и Парижа Вена показалась ему старомодной и провинциальной, хотя все вокруг говорили, что по случаю конгресса здесь небывалый съезд и город оживлен и переполнен приезжими.

Пожалуй, так оно и было. На мосту через Дунай теснились кареты прибывших на конгресс делегаций, в гостиницах ни одной свободной комнаты, таверны и кофейни полны народа. Ювелиры, портные, музыканты, парикмахеры, живописцы съехались в Вену со всех концов Европы, чтобы поправить дела. Но при всем том Вена, после дымного Лондона, после муравейника парижских улиц, сначала не понравилась Можайскому. Дни конгресса оставили воспоминание о кричащей, безвкусной роскоши празднеств, неслыханной дороговизне и о безграничной власти тайной полиции — строгостях и придирках шпионов барона Гагера.

Можайский приметил, что этот город веселья и песен, как его называли, был в то же время городом нестерпимого католического ханжества, лицемерия и скучнейшего придворного этикета.

Целые полки монахов — францисканцев, бенедиктинцев, доминиканцев — шествовали по улицам Вены; заунывный перезвон колоколов заглушал все звуки — шорох шагов, смех и пение на улицах. Даже после Москвы он счел, что в Вене слишком много церквей. В церквах много женщин в трауре, — это напоминало о недавних войнах. Офицеры, чиновники, купцы наполняли церкви и, казалось, не потому, что были верующими католиками, а потому, что набожность доказывала благонамеренный образ мыслей.

В первые дни пребывания в Вене Можайский не очень интересовался политическими событиями. Он побывал в оперном театре на Каринтиенштрассе, но больше всего его интересовала народная комедия в Касперлейн-театре, где публику привлекал превосходный комик Шустерлей. Публика в венских театрах тоже казалась ему провинциальной. В партере дамы в антрактах вязали чулки, а мужчины спорили, в каком мундире будет император в день годовщины Лейпцигской битвы, серьезно рассуждали о том, что во дворце Гофбург для брюха толстого короля Вюртембергского сделали специальный вырез в столе.

Монументы на площадях говорили о былой славе и мощи «священной империи» Габсбургов, о победах над турками; при этом старались забыть, что спасли Вену от турок Ян Собесский и поляки.