Он становится мне чуть менее ненавистен.

Все, что еще неведомо – сядь, отведай.

Все, что с земли не видно – исследуй над.

Это твоя последняя юность в конкретно этой

Непростой системе координат.

Легче танцуй стихом, каблуками щелкай.

Спать не давать – так целому городку.

А еще ты такая славная с этой челкой.

Повезет же весной какому-то

Дураку.

2 марта 2007 года.

И когда вдруг ему казалось, что ей стало больше лет,

Что она вдруг неразговорчива за обедом,

Он умел сгрести ее всю в охапку и пожалеть,

Хоть она никогда не просила его об этом.

Он едет сейчас в такси, ему надо успеть к шести.

Чтобы поймать улыбку ее мадонью,

Он любил ее пальцы своими переплести

И укрыть их другой ладонью.

Он не мог себе объяснить, что его влечет

В этой безлюдной женщине; километром

Раньше она клала ему голову на плечо,

Он не удерживался, торопливо и горячо

Целовал ее в темя.

Волосы пахли ветром.

4 марта 2007 года.

И пока он вскакивает с кровати, еще нетрезвый,

Борется в кухне с кофейной джезвой,

В темной ванной одним из лезвий

Морщит кожу на подбородке и на щеке -

Всех ее дел - быть выспавшейся да резвой,

Доплывать до линии волнорезовой;

Путешествовать налегке.

И пока он грызет губу, выбирая между простым и клетчатым,

Готовит наспех что-то из курицы и фасоли,

Идет отгонять машину из гаража;

Всех забот ее на день - ну, не обуглить плечи там,

Не наглотаться соли,

Не наступить в морского ежа.

И когда под вечер в кафе он думает - тальятелле

Или - вот кстати - пицца;

Она остается, ужинает в отеле,

Решает в центр не торопиться.

Приобретает в жестах некую величавость,

Вилку переворачивает ничком.

Арабы все улыбаются ей, курчавясь,

Как Уго Чавес,

И страстно цокают язычком.

И пока город крепко держит его когтями

И кормит печалью, а иногда смешит -

Она хочет думать, что ее здесь оттянет,

Отъегиптянит,

РазШармашит.

Нет, правда, ее раскутали здесь, раздели

И чистят теперь, изгвазданную в зиме.

Не нужно ей знать, кто там у него в постели, на самом деле.

И на уме.

9 марта 2007 года.

Встречу - конечно, взвизгну да обниму.

Время подуспокоило нас обоих.

Хотя все, что необходимо сказать ему

До сих пор содержится

В двух

Обоймах.

***

Это такое простое чувство - сесть на кровати, бессрочно выключить телефон.

Март, и плюс двадцать шесть в тени, и я нет, не брежу.

Волны сегодня мнутся по побережью,

Словно кто-то рукой разглаживает шифон.

С пирса хохочут мальчики-моряки,

Сорвиголовы все, пиратская спецбригада;

Шарм - старый город, центр, - Дахаб, Хургада.

Красное море режется в городки.

Солнце уходит, не доигравши кона.

Вечер в отеле: тянет едой и хлоркой;

Музыкой; Федерико Гарсиа Лоркой -

"Если умру я, не закрывайте балкона".

Все, что привез с собой - выпиваешь влет.

Все, что захочешь взять - отберет таможня;

Это халиф-на-час; но пока все можно.

Особенно если дома никто не ждет.

Особенно если легкость невыносимая - старый бог

Низвергнут, другой не выдан, ты где-то между.

А арабы ведь взглядом чиркают - как о спичечный коробок.

Смотрят так, что хочется придержать на себе одежду.

Одни имеют индейский профиль, другие похожи на Ленни Кравитца -

Нет, серьезно, они мне нравятся,

Глаз кипит, непривычный к таким нагрузкам;

Но самое главное - они говорят "как деля, красавица?"

И еще, может быть - ну, несколько слов на русском.

Вот счастье - от них не надо спасаться бегством,

Они не судят тебя по буковкам из сети;

Для них ты - нет, не живая сноска к твоим же текстам,

А девочка просто.

"Девочка, не грусти!"

***

Засахарить это все, положить на полку,

В минуты тоски отламывать по куску.

Арабский мальчик бежит, сломя голову, по песку.

Ветер парусом надувает ему футболку.

14-15 марта 2007 года.

И я не знаю, что у тебя там –

У нас тут солнышко партизанит,

Лежит на крыше и целит в глаз.

Заедешь? Перезвони ребятам,

Простите, братцы, сегодня занят,

Не в этот раз.

Мы будем прятаться по кофейням,

Курить кальян с табаком трофейным,

Бродить по зелени шерстяной.

Ты будешь бойко трещать о чем-то

И вряд ли скажешь, какого черта

Ты так со мной.

А с самолета ведь лес – как ломкий

Подробный почерк, река как венка.

И далеко не везде весна.

Озера льдистой белесой пленкой

Закрыты словно кошачье веко

Во время сна.

What you’ve been doing here since I left you?

Слетай куда-нибудь, it will lift you.

Из всех широт – потеплее в той:

Там, знаешь, женщины: волос нефтью,

Ресницы черной такой финифтью,

Ладонь тафтой.

На кухне вкусное толстый повар

Из незнакомого теста лепит

И пять котлов перед ним дымят.

Лежи и слушай арабский говор

Да кружевной итальянский лепет

Да русский мат.

И воздух там не бывает пресен,

И бриз по-свойски за щечку треплет

И совершенно не снятся те,

Кто научил двум десяткам песен,

Вину, искусству возвратных реплик

И пустоте.

Тут мама деток зовет – а эти ж

Печеньем кормят отважных уток

Буквально с маленьких грязных рук.

И ты, конечно же, не заедешь.

И кто сказал бы мне, почему так,

Мой юный друг.

30 марта 2007 года.

Жаль, такая милая, а туда же, где таких берут, их же нет в продаже; по

большому счету, не люди даже, а научные образцы. Может только петь об

Армагеддоне, о своем прекрасном царе Гвидоне, эти маленькие ладони,

выступающие резцы.

Может только петь, отбывать повинность, так, как будто кто-то все ребра

вынес, горлово и медленно, как тувинец, или горец, или казах.

У того, кто слушает больше суток, потихоньку сходит на нет рассудок, и

глаза в полопавшихся сосудах, и края рукавов в слезах.

Моя скоба, сдоба, моя зазноба, мальчик, продирающий до озноба, я не

докричусь до тебя до сноба, я же голос себе сорву. Я тут корчусь в

запахе тьмы и прели, мой любимый мальчик рожден в апреле, он

разулыбался, и все смотрели, как я падаю на траву.

Этот дробный смех, этот прищур блядский, он всегда затискан, всегда

обласкан, так и тянет крепко вцепиться в лацкан и со зла прокусить губу.

Он растравит, сам того не желая, как шальная женушка Менелая, я дурная,

взорванная и злая, прямо вены кипят на лбу.

Низкий пояс джинсов, рубашки вырез, он мальчишка, он до конца не вырос,

он внезапный, мощный, смертельный вирус, лихорадящая пыльца; он целует

влажно, смеется южно, я шучу так плоско и так натужно, мне совсем,

совсем ничего не нужно, кроме этого наглеца.

Как же тут не вешаться от тоски, ну, он же ведь не чувствует, как я