Он отпустил рикшу у Утторайоны — архитектурного ансамбля, состоящего из нескольких небольших, но очень красивых домиков, построенных для Тагора, музея поэта, библиотеки и прекрасного сада — именно он и манил сейчас Нарендера. Здесь росли старые манговые деревья, настолько старые, что могли бы о многом порассказать, если бы нашелся тот, кто сумел понять их. Их сажал сам Тагор и его ученики. Эти манго — в то время еще слабые саженцы, были его гордостью и постоянной заботой. В тени их молодых крон он через несколько лет вел свои уроки — мальчики сидели на земле и слушали то, о чем говорил им знаменитый на весь мир поэт, оставивший даже творчество, чтобы дать им возможность стать людьми, которые когда-нибудь — он верил в это — возродят Индию и придадут невиданный блеск имени его родины.
Сейчас деревья стали совсем старыми, но и теперь под сводами их листвы идут уроки для самых маленьких учеников Шантиникетона. Нарендер тихонько обошел группу детей, рассеянно слушавших молоденькую учительницу, весьма интересно рассказывающую им о разнообразии природы страны при помощи висящей на нижней ветке карты, чуть шевелящейся на утреннем ветерке.
Он перешел через дорогу и устремился к изящному зданию, вполне современному, хоть и выстроенному еще при жизни поэта. Это было одно из самых дорогих сердцу Тагора детищ — его храм, превосходно характеризующий религию великого бенгальца. Здесь нет никаких куполов, изображений богов, религиозных символов — ничто не встает промежуточным звеном между человеком и Богом — единым для всех, безраздельно властвующим над миром. Фактически религиозности для Тагора не существовало. Не религия, но вера — вот в чем состояли его отношения с Богом. Нарендер и сам чувствовал, что такой путь к вере для него — самый привлекательный, самый светлый.
Он всегда охотно принимал участие в здешних богослужениях, которые проводились по утрам один раз в неделю. Это был скорее концерт, чем что-либо другое: читались религиозно-философские сочинения поэта, наиболее близкие к ним по духу фрагменты вед и упанишад — «сокровенного знания» древности, звучали песни Тагора в исполнении преподавателей Вишвабхарати и студентов художественного факультета.
К сожалению, в это утро в храме оказалось пустынно, только толстушка-студентка водила по залам группу туристов, что-то бойко и радостно объясняя им по-французски. Нарендер сочувственно улыбнулся отбившемуся от взрослых маленькому светловолосому мальчику, который, зевая, с тоской смотрел по сторонам, пытаясь придумать хоть что-нибудь, что бы скрасило ему томительное пребывание в совершенно неинтересном месте.
— Там живут ящерицы, — показал Нарендер на темный коридорчик, ведущий к заднему крыльцу здания. — Они почти не прячутся.
— Да? — оживился мальчишка и сразу же направился проверить, так ли это.
Нарендер с завистью поглядел ему вслед — вот если бы вернуть время, когда и его можно было осчастливить подобным известием. «Опять я хочу изменить не себя, а обстоятельства, — с досадой подумал он. — Эти инфантильные мечты смешны у взрослого человека!»
Он вернулся в общежитие и получил в столовой свой обед — точно такой же, как и для всех студентов и даже преподавателей Шантиникетона: тарелку отваренного на воде и всегда успевающего сильно остыть риса, два кусочка вкусной рыбы в соусе, немножко овощей и горохового пюре. Никаких фруктов — они здесь слишком дороги для бедных студентов, а значит, и богатые не позволяли себе покупать их. Ну, разве что тайком. Нарендер не стал бы этого делать ни за что, предпочитая довольствоваться тем, что есть у других.
В его комнате стояла страшная духота: вентилятор не работал — опять не было электричества. Это случалось так часто в Бенгалии, которая всегда испытывала трудности с энергией, что никто никогда не был уверен, что, вернувшись к себе, сможет хотя бы побриться электробритвой — на этот случай у всех были обычные бритвенные принадлежности.
Нарендер уселся за стол, открыл учебники и просидел за ними до позднего вечера, заставляя себя сосредоточиться на том, что читал. Но когда ночь наконец-то принесла с собой тьму и прохладу, откуда-то из Утторайоны раздались звуки музыки. Нарендер уже расстелил постель, собираясь лечь, но внезапно ему так захотелось послушать певца и оркестр, что он немедленно выбежал на улицу и устремился к огромному огороженному со всех сторон полю, где обычно проходили концерты.
Люди сидели на брезентовом покрывале, расстеленном на земле, и слушали, как ночную тишину наполняет дробь ударных инструментов и импровизирует певец — поет без слов, используя все возможности своего голоса — тональные и интонационные. Нарендер наслаждался его искусством, удивляясь тому, как близка эта древняя традиция петь без слов на природе. Затем выступил чтец, рассказывавший назидательные истории из жизни раджей, святых и мудрецов, чем утомил всех, собравшихся развлечься и повеселиться. Зато тому, кто сменил его на сцене, хлопали особенно бурно — это был укротитель змей. Он танцевал, вынимая кобр одну за другой из плетеной корзины, и при этом еще читал речитативом стихи. За ним вышли акробаты — они поражали публику своими сальто, хождением на руках и больше всего тем, что проползали без помощи рук через обручи такого маленького диаметра, когда казалось, что и голова-то не пролезет.
Но больше всего понравилось всем сидящим в «концертном зале» выступление барабанщиков. Их удлиненные, средней величины барабаны были подвешены на шее так, чтобы барабанщик мог одновременно «вытанцовывать» ритм. Артисты носились по сцене, словно тропический ураган, извиваясь, словно змеи, выражая радости и горести своего героя не хуже, чем знаменитые европейские мимы, и выбивая ритм пальцами, как палочками. Искусность их просто поражала, но у нее было вполне логичное объяснение: барабанщики — это каста, существующая тысячелетия, и, как в каждой низкой касте, дети в ней наследуют от родителей свое ремесло — сын барабанщика будет барабанщиком. Из поколения в поколение передаются мастерство, секреты, приемы и, главное, любовь к своему делу, приносящему хлеб исполнителям и радость зрителям.
Во втором отделении было представление народного театра — джатра. За несколько минут служащие установили позади сцены высокие бамбуковые шесты и натянули на них белое полотнище — своеобразный экран, на фоне которого шло действие. Обычно основные персонажи джатра — мифологические раджи, их жены, военачальники, слуги и непременно один-два бога, вносящие в спектакль моралистический и проповеднический элемент. На этот раз представление началось с юмористических скетчей из жизни простых бенгальцев. Актеры играли великолепно, каждый из них обладал подлинным даром сатиры и гротеска, да еще и прекрасно пел и танцевал. В основной части пьесы действительно появились раджи и их слуги, но среди них действовало два главных персонажа, к которым было приковано все внимание — певец и барабанщик, выделяющиеся на общем фоне своим умом и смекалкой. Стоило им появиться — и перед ними открывались все двери, а раджи были посрамлены и одурачены. Напряженность действия поддерживалась частой сменой актеров — они выходили с одной стороны сцены и уходили с другой. Зрители бурно реагировали на то, что происходило на сцене, несмотря на то, что представление шло не на рыночной площади, а в интеллектуальном центре Бенгалии — народное искусство трогает душу каждого, независимо от уровня культурного развития.
Нарендер не был исключением — он аплодировал, издавал возгласы вместе со всеми и даже подпрыгивал на месте в самые удачные моменты, хотя делал это больше под впечатлением поведения публики, как будто ставшей единым целым во время спектакля, а не содержания пьесы. Ему было приятно ощущать себя частью Шантиникетона в этот вечер — может быть, потому, что он слишком долго чувствовал себя одиноким и никчемным; так приятно, что даже не хотелось анализировать это состояние, выясняя его смысл, составляющие и последствия.
Однако пришлось в конце концов нехотя подниматься и вместе со всеми брести к общежитию, а там ждала духота, отсутствие воды в душе и туча москитов, влетевшая в окно, которое он оставил открытым. Стало ясно, что уснуть не удастся. Но сейчас Нарендеру казалось, что это даже к лучшему — этот день вне отцовского дома неожиданно придал ему новые силы — а ведь ему казалось, что апатия и отчаяние овладели им навсегда.