Говинд плюхнулся на горячее сиденье автомобиля, захлопнул дверцу и, положив на баранку отяжелевшие руки, уронил голову, размышляя о случившемся.

«Мой брат Хари нашелся! Он жив и здоров! И он теперь солидный и известный адвокат».

Включив мотор, он несколько минут бесцельно разъезжал по городу, а затем свернул на Марин-драйв, к берегам спасительного океана, волны которого унесли вдаль его детство, отрочество и юность, возвращая взамен вместе с шумным приливом сладкий сон воспоминаний. На горизонте медленно скользил белый теплоход. У портовых пирсов кружились стаи чаек.

«Надо срочно взять пассажира, — решил Говинд, — иначе я сойду с ума».

Его мысль еще не успела реализоваться в действие, как на обочине он увидел господина средних лет в светлом ширвани, с седыми усами и клинообразной бородкой. Таксист облегченно вздохнул, улыбнулся клиенту, включил счетчик и с радостью погрузился в работу, которая так же, как пост и молитва, спасает, освобождает от жизни, от ее забот, проблем, бед, несчастий и радостей…

Мастер Чхоту, легко переключая скорость, рискованно лавировал в шумном потоке разнообразного бомбейского транспорта. Едва не задев педаль велосипеда, он лихо повернул на Майо-роуд и, обогнув музей принца Уэльского, остановился перед картинной галереей, как и просил клиент, добродушный господин, который, расплатившись с ним и поблагодарив, вышел из такси и направился по аккуратно подстриженной аллее к высоким дверям здания с белыми колоннами.

Постояв несколько минут, Говинд решил ехать домой.

Осторожно въехав во двор дома, Мастер Чхоту остановил свою «Басанти» у зонтичной акации с толстым крепким стволом — привычной и своеобразной «коновязи» его неустанной трудяги, верной «кобылы на четырех колесах», поглощающей в день несколько литров прозрачного бензина вместо золотого овса.

После встречи с Хари им овладели сложные чувства. В его голове роились вопросы, на которые он сам вряд ли смог бы дать разумный ответ. Вместо радости он чувствовал растерянность, вместо облегчения — раскаяние и вину. Его обуревали сомнения, и он не знал, что с ними делать.

Поднявшись на террасу, Говинд устало улегся на кушетку, стоявшую у глухой стены.

Рахим, увидев приемного сына в таком состоянии, почувствовал что-то неладное. Ведь обычно после работы он входил в дом веселый и улыбающийся, и Фарида сразу же несла ему дымящийся чай, лепешки и фрукты. Но сегодня он не вошел в дом, а остался на террасе.

«Что бы это могло означать?» — с тревогой подумал Рахим и, покашливая, подошел к сыну.

— Добрый вечер, дядя Рахим.

— Добрый вечер, сынок! Тебе нездоровится?

— Да, пожалуй…

— Тогда выпей кофе или чаю и, вообще, поужинай. Сегодня у нас кюфты, рис, соус карри!

— Да? Хорошо, дядя! Но я немножко полежу.

— А что случилось? Мне кажется…

— Да, дядя Рахим, — не дав ему договорить, Говинд приподнялся и сел.

— Что-то в парке?

— Нет, в таксопарке все хорошо.

— В полицию попал за нарушение правил и пришлось заплатить штраф? — гадал дядя.

— Что ты, дядя Рахим! Разве из-за таких мелочей переживают?!

— А из-за чего ты переживаешь? Что произошло?

— Произошло нечто важное, дядя, — грустно ответил Говинд, глядя куда-то в сторону, — вот я и переживаю!

— Так расскажи мне, старику, своему отцу. Ведь ты никогда, сынок, от меня ничего не скрывал, — улыбнулся Рахим своей доброй улыбкой.

— Да, отец! И на сей раз я ничего не скрою от тебя!

— Влюбился, наверное? Так пора бы тебе! Свадьбу сыграем хоть завтра! — засмеялся Рахим.

В ответ Говинд криво улыбнулся и перевел дыхание.

— Дядя Рахим, ты же знаешь, что у нас с Раджой есть старший брат Хари.

— Да, конечно. Ты постоянно мне говоришь о нем. Ты что, нашел его? С ним что-то случилось? Он жив? — встревоженный Рахим присел на край кушетки и положил руку на плечо Говинда.

— Я нашел его, дядя Рахим! Он жив и здоров! — радостно сообщил Говинд, сияя глазами.

— Так это же счастье, сынок! Наконец-то судьба смилостивилась над тобой!

— Ты прав, дядя Рахим! Столько лет прошло, как мы с братом ушли из дома. Наверное, я совершил большую ошибку в своей жизни, покинув родной дом и брата, не сказав ему ничего.

— Хватит тебе корить и мучить себя! Тогда ты был еще ребенком. И судьбе было угодно так поступить. Может быть, этим ты сохранил брачные узы брата.

— Не знаю, дядя. Но что же мне делать?!

— А где твой брат? Сейчас же пойдем к нему!

— Нет, нет! Я не могу! — и Говинд поведал Рахиму о случившемся. — Он известный адвокат, важный и уважаемый господин! Как я появлюсь перед ним, если солгал, не назвав своего имени?! Он так смотрел на меня, но когда я сказал ему, что меня зовут Чхоту, он как-то сразу сник и загрустил.

— Да все это ерунда! — воскликнул Рахим и вскочил на ноги. Вся его фигура оживилась, и он забегал по террасе, размахивая руками. — Ты всю жизнь искал своего брата, а встретил… и скрыл от него, что вы с ним братья! — возмущался дядя. — Нет, так, сынок, не пойдет! Иди к нему и все расскажи! Если хочешь, пойдем вместе. Где он живет?

— Я не знаю! Я был в его конторе.

— Так! Завтра чуть свет — поедем к нему! Почему ты не сказал, что ты его брат? — не унимался старик. — Уму непостижимо! Ты соображаешь хоть что-нибудь? Как можно так?! Я отказываюсь тебя понимать!

— Я растерялся, — тихо ответил Говинд. — Я был потрясен. И мне было стыдно. Брат стал таким знаменитым адвокатом… Самым знаменитым в городе, да, наверное, и во всем штате Махараштра… У него такой офис, такие богатые клиенты, секретарша, телефоны, селектор, ковры! Он красивый и солидный. А волосы уже с проседью. Он так похож на нашего отца. Вид у него очень мужественный! Все слушаются его, вокруг бегают клерки, он богатый и образованный. А я? Нищий шофер…

— Ну и что здесь плохого? Ты честно зарабатываешь свой хлеб, содержишь брата! Это ведь на твои деньги Раджа окончил школу и вот-вот получит диплом и станет врачом. И все это только благодаря тебе!

Говинд молчал. В словах дяди Рахима была сермяжная правда, но все же ему было стыдно идти к брату.

«Но почему я стыжусь своей бедности? Может быть, потому, что бедность — результат несовершенства человека, его бездарности? — спрашивал он себя и сам же отвечал: — Ну, нет! Ведь я же не преступник! Я — человек честный. Неужели быть честным стыдно?» — У него в голове все перемешалось. Всегда собраный, прямой и рассудительный, умеющий постоять за себя в любых ситуациях, заступиться за обиженных, сейчас он оказался совершенно беспомощным.

Им овладело ощущение, что он раб в этом мире, в философском смысле, ощущение ничтожества и бренности жизни и относительности ее ценностей.

— Выходит, — продолжал Рахим, — будешь молчать всю жизнь, а он не будет знать, что у него есть родня, что братья его живы, здоровы, красивы; молоды! Чего еще ему желать?! — воскликнул дядя и, укоризненно посмотрев на Говинда, уже тихо добавил: — Так нельзя, сынок! Мы просто обязаны пойти к нему и признаться во всем. Сходите к нему вместе с Раджой. Послушай меня, старика, сынок!

— Он все скоро узнает! — грустно и мечтательно ответил ему приемный сын. — Наступит день! Когда мой Раджа добьется высокого положения, я смогу сказать брату: «Господин, я вам в братья не гожусь, потому что я бедный человек и у меня нет никакого образования! Но признайте же братом Раджу, его вам не придется стыдиться…»

Рахим грустно качал головой.

Образование дорого ценится в Индии и многое значит. И Говинд хорошо отдавал себе в этом отчет. Среди огромных слоев неграмотного населения образованный человек — это символ света. Из тех, кто выбивается в люди, многие, гордясь своим образованием, становились высокомерными и гордыми, и всех неграмотных, стоящих на низшей ступени социальной лестницы, считали недостойными себя. Боязнь этого крепко проникла в сознание таксиста. Тем более, что с этим он столкнулся в свои девять лет, когда в их дом вошла невестка, которая сразу же возгордилась, считая себя выше братьев Хари по положению в доме. Раненая душа Говинда была очень чуткой по отношению к социальной несправедливости. И это, пожалуй, был единственный комплекс его свободной, открытой, доброй, мужественной и отзывчивой души.