Этот же долг внушал ему, что за домом сэра Джаспера нужен глаз да глаз, и вот указанный глаз различил негроидного громилу, который спускался по приставной лестнице с балкона второго этажа. С самого начала это показалось ему подозрительным. Что-то тут не то, подумал П.С. Попджой и, как было упомянуто, схватил громилу за плечо.

– Эй! – сказал он еще раз. Он не тратил слов зря, а те, которые тратил, исчерпывались в основном одним слогом.

А что тем временем поделывала Аманда?

На протяжении душераздирающего пения Реджинальда она сидела, затаив дыхание, ум ее был в смятении, душа взбаламучена до самых глубин. С каждой басовой нотой, которую он извлекал из подметок своих башмаков, она ощущала, как былая нежность, былое восхищение стремительно врываются назад в ее сердце, и задолго до его шестого выхода она поняла, если мне позволено создать уподобление, что он – единственная луковица в похлебке и что было бы безумием искать счастье где-то еще, а уж тем более в качестве жены человека с большими ушами, но без подбородка, который выглядел так, словно рыл копытом землю у стартовой черты на ипподроме.

– Я люблю тебя, я люблю тебя! – шептала она, а когда лорд Наббл, расслышав эти слова, просиял и подбодрил ее: «Давай, девочка, поднажми!» – она обернулась к нему с холодным: «Да не вас, сардинка маринованная», и тут же разорвала их помолвку. И вот теперь она ехала домой, предаваясь длинным и скорбным мыслям о том, кого обожала, о том, кто, опасалась она, был для нее потерян навсегда.

Сможет ли он забыть жестокие слова, которые она ему бросила?

Очень и очень сомнительно.

Увидит ли она его еще хоть раз?

Напротив этого второго вопроса можно было бы вписать карандашиком «да», ибо именно в этот миг он ловким пинком в левую лодыжку своего пленителя высвободился из хватки последнего, вылетел галопом из-за угла со скоростью сорока миль в час, а пока она затормаживала свою машину, гадая, что побудило его с такой лихостью мчаться по шоссе, из-за угла показался констебль Попджой, развивший скорость при мерно в пятьдесят пять миль в час.

Когда человек, способный развить скорость до пятидесяти пяти миль в час, гонится за человеком, выжимающим из себя только сорок миль в час, завершение погони – это лишь вопрос времени. В данном случае конец наступил даже раньше, чем можно было ожидать, благодаря камушку, неловко наступив на который Реджинальд рухнул ничком, словно куль с углем. Констебль нагнал его и встал над ним, раздвинув ноги, как колосс.

– Эй! – сказал он, поскольку, как уже намекалось, был человеком с ограниченным словарным запасом, и в Аманде взыграла вся ее женственность. Она последней стала бы утверждать, будто знает, в чем, собственно, дело, но одно было более чем ясно: человек, которому она отдала свое сердце, вот-вот будет сцапан блюстителем закона и порядка и спасти его может только ласковая рука подруги и помощницы. Из сумки с инструментами она извлекла удобный гаечный ключ и, не позволив веточке хрустнуть под ногами, приблизилась к констеблю сзади. Раздался глухой смачный звук, констебль упал наземь, а Реджинальд, повернув голову, увидел, кто именно выскочил из люка к нему на помощь. Его захлестнула волна жаркого чувства.

– Приветик, – сказал он. – Вот и ты.

– Правильно.

– Приятный вечерок.

– Прекрасный. Как делишки, Реджи?

– Лучше не бывает, спасибо. Теперь, когда ты уложила легавого.

– Я заметила, что он тебе надоел.

– Пожалуй. А ты не думаешь, что он вдруг очухается и прыгнет, а?

– Он, по-моему, еще долго не придет в себя. В отличие от меня.

– А?

– Я порвала помолвку с Перси Набблом.

– Чудненько.

– Ты – тот, кого я люблю.

– Совсем чудненько.

– А теперь, – сказала она, – давай начистоту. По какой причине за тобой гоняются констебли?

Она слушала, задумчиво хмурясь, как Реджинальд излагал события этого вечера. Особенно ее заинтересовал рассказ о чистке ковров ее дядей Джаспером.

– Ты говоришь, он брызгал керосином туда-сюда?

– Щедро.

– А на полу были газеты и стружки?

– В порядочном изобилии. Довольно-таки рискованно, на мой взгляд. Никогда ведь не знаешь, с чего может возникнуть пожар.

– Ты совершенно прав. Урони он зажженную спичку… Вот что, – сказала Аманда. – Отправляйся домой и разнегрись. А я задержусь здесь и протяну руку помощи фараончику, когда он прочухается.

Прошло еще несколько минут, прежде чем констебль Попджой открыл глаза и сказал:

– Где я?

– Прямо здесь, – ответила Аманда. – Вы видели, чем вас стукнуло?

– Нет, не видел.

– Это был русский «спутник». Ну, один из тех, про которых вы читаете в газетах.

– У-ух!– Именно, у-ух. Они набивают огромные шишки, эти «спутники», верно? Вашему затылку требуется большой кус сырого бифштекса или чего-то вроде. Прыгайте в мой автомобиль и посмотрим, что мы сумеем найти в кладовой Виссер-Холла.

Сэр Джаспер, израсходовав весь хранившийся в подвале керосин, покинул дом и направился в гараж за бензином. Он уже возвращался к крыльцу, когда подъехала Аманда. Ее появление всколыхнуло все его чувства.

– Аманда! Я ждал тебя не раньше чем через два часа!

Девушка вышла из машины и отвела его в сторону.

– Насколько я поняла от Реджи Муллинера, – сказала она, – он несколько минут назад видел, как ты усыпал пол в вестибюле газетами со стружками и обрызгивал их керосином.

Сэр Джаспер не напрасно председательствовал на сотнях собраний акционеров. Он и бровью не повел. Самый внимательный наблюдатель, вглядываясь в его лицо, не догадался бы, что сердце у него в груди так подпрыгнуло, что расшатало два передних зуба. Он заговорил с тем невозмутимым достоинством, которое так часто приструнивало взбунтовавшихся акционеров.

– Какая нелепость! На полу нет ни газет, ни стружек.

– Реджи говорит, что видел их.

– Обман зрения, ничего больше.

– Возможно, ты прав. Но я все-таки смеха ради пойду погляжу. И захвачу с собой констебля Попджоя. Конечно же, ему будет интересно.

Сердце сэра Джаспера выдало еще одно антраша.

– Констебля Попджоя? – переспросил он дрожащим голосом.

– Он у меня в машине. Я решила, что имеет смысл захватить его с собой.

Сэр Джаспер вцепился ей в локоть:

– Нет, не ходи туда, а тем более в обществе констебля Попджоя. Дело в том, моя дорогая, что слова юного Муллинера содержали толику истины. Я действительно обронил там несколько стружечек и газетку, которые нес – уж не помню зачем, – и в рассеянности споткнулся и опрокинул емкость с керосином. Подобное может произойти со всяким, однако не исключено, что человек вроде Попджоя истолкует произошедшее превратно.

– Он может вообразить, что ты примерился увести у страховой компании солидную сумму.

– Вполне вероятно. Полицейские ведь склонны всегда и во всем видеть самое худшее.

– А тебе и в голову такое прийти не могло, правда?

– Разумеется, нет.

– Как и всучить бедному блеющему ягненочку пачку нефтяных акций-пустышек? Ах да! Дядя Джаспер, я ведь знала, что мне надо о чем-то с тобой поговорить. Реджи передумал, ему эти акции «Пахучей реки» ни к чему. Именно так, – добавила Аманда в ответ на заверения сэра Джаспера, что все акции уже переданы Реджи. – Но он хочет, чтобы ты их у него выкупил.

– Ах вот чего он хочет!

– Я ему сказала, что ты будешь в восторге.

– Ах вот что ты ему сказала!

– Разве ты не будешь в восторге?

– Нет, не буду.

– Жаль-жаль. Попджой!

– Мисс?

– Вы не присоединитесь к нам?

– Ради Бога! – вскричал сэр Джаспер. – Ради Бога, ради Бога!

– Одну минуточку, Попджой! Ты что-то хочешь сказать, дядя Джаспер?

– Если юный Муллинер действительно предпочел бы продать мне назад эти акции…

– Да, предпочел бы. Это строго официально. Он почему-то проникся к ним странной необъяснимой антипатией.

На некоторое время воцарилось молчание. Затем из недр сэра Джаспера вырвался стон, сильно напоминавший басовые ноты «Миссисипи»: