Кстати, он баловался и стихоплетством. Он сочинил множество жалостливых эпитафий (tituli), из которых до нас дошло более полусотни - полностью, в отрывках или позднейших цитатах. Скудость собственного словаря он компенсировал за счет заимствованных у Вергилия оборотов, а затем это переносилось на благородный мрамор каллиграфом Фурием Дионисием Филокалом. Луи Дюшесн/ Louis Duchesne язвит: «Никогда еще столь скверные вирши не выходили в свет с такой помпезной расточительностью». Столь же малохудожественное, сколь и бездуховное словоизвержение Дамаса, не в последнюю очередь совершаемое ради собственной посмертной славы, посвящалось прежде всего «многочисленным мощам святых, которые он искал и находил" и, как сообщает «Vita Damasi» в «Liber Pontificalis», «восславлял в стихах»⁴⁴.

Например: «Глубоко под толщей горы таилась могила. Дамас явил ее миру». Или: «Невыносимо было Дамасу (сознавать), что некогда погребенные без почестей, продолжали страдать, и обретя вечный покой. Итак, он принялся за многотрудное дело и приказал срыть огромные толщи земли с вершины холма, усердно исследовал тайные недра земли, осушил насквозь пропитанный водой участок и открыл источник, из которого мы черпаем теперь дары святости». Или, возвращаясь к основной теме, последний образчик папской поэтической продукции: «Ведай, что здесь было прибежище святых, имена которым, если тебе угодно знать, - Петр и Павел. Этих Учеников Христа послал Восток, и мы готовы признать это. Но во имя (пролитой) ими (в Риме) крови, их, хотя и последовавших за Христом сквозь звезды и пребывающих в лоне небес и в Царстве благочестивых, Рим вправе считать своими гражданами. Так Дамас возносит Вам Хвалу, Вы, новые звезды!»⁴⁵

Пусть остается неизвестным (или записанным в небесных скрижалях), сколько же святых произвел на свет столь усердный охотник за мучениками. Так обстоят дела, когда папа-убийца становится папой-поэтом. (Вспомним еще более выспренные пассажи Пия XII в XX в.!)⁴⁶

Со времени Дамаса существует также теория о трех петровских резиденциях: Александрии, Антиохии и Риме, которая служила обоснованием их прав на патриаршество. Причем среди трех великих Thronoi (тронов) «первейшей резиденцией апостола Петра была римская Церковь». Но даже согласно папе и учителю церкви Григорию I «Великому», эти три резиденции суть «одна единая резиденция одного единственного (святого Петра), которую, согласно божественному авторитету, сегодня возглавляют три епископа». А посему александрийский и антиохийский патриархи, как преемники Петра и в силу «божественного» права, имеют полномочия руководить частью церкви - не говоря уже о некоторых исторических несообразностях, довольно обоюдоострая теория.

Каким образом Риму пришло в голову подобное? Некогда, когда Рим не был столь сильным, как того хотелось бы, таким способом он уравнивался с влиятельными восточными руководителями церкви и, в качестве главной резиденции, так сказать, князя апостолов, претендовал на большие почести. Позднее, и в этом суть, Рим пытался с помощью этой теории одолеть наиболее опасного из своих противников - константинопольского патриарха, поскольку тот, представляющий город, который не являлся резиденцией Петра, и, таким образом, не имел прав на превосходство. И в этой связи весьма кстати появляется эта теория. Как раз в эпоху Дамаса, а также при Льве I, Григории I, Николае I и Льве IX вслед за теоретическим оспариванием притязаний Константинополя на патриаршество на практике следует весьма вынужденное признание таковых⁴⁷.

Это лишь начало развития папского примата. Положение Дамаса в продолжение всего его понтификата оспаривалось даже в Риме; не он руководил церковью на Западе и за его пределами, но, без сомнения, Амвросий (кн. 1, гл. 9). Миланец влиял на императоров, если не руководил ими, при помощи изощренной в своей хитрости «духовной» стратегии, и по сей день остающейся классической, а Милан, город его епископского служения, был столицей Запада. Как в случае сенсационного триумфа над римской богиней Победы (кн. 1, стр. 362) в зале сената, так, впрочем, и во всех других случаях, успеха добивался не Дамас, а именно Амвросий, могущественный столичный прелат.

О «папской политике» пока не может быть и речи. В IV в. епископу Рима подчинялась даже не вся Италия. По всей видимости, он руководил всего лишь так называемыми субурбикарными ²⁵ церквами на Юге и в Центре полуострова (граница проходила по линии от залива у города Специя до устья реки По). «Кроме того, нигде не обнаруживается каких-либо зафиксированных полномочий римского епископа» (Халлер/ Haller). Конечно, его кресло было самым уважаемым на Западе. Однако сам он находился под юрисдикцией vicarius urbis. И когда обратились с петицией о выведении римского епископа из-под юрисдикции римского префекта (в то время, как правило, язычника), пытаясь обеспечить ему вожделенную подсудность только перед императором, император Грациан отклонил ее, не утруждая себя предъявлением аргументов. Тогда, в качестве альтернативы суду императора, было предложено подчинить римлянина (духовной) юрисдикции собора. На одном из папских синодов впервые в церковной истории прозвучало ничем не подтвержденное - об этом упоминается и у Амвросия - утверждение, будто бы император Валентиниан I распорядился, чтобы священники были подсудны только священникам. Ведь о том, что «восседающий на папском кресле не подсуден никому», как учили позднее, в то время никому не было известно*⁸.

Папы, следующие за Дамасом и Сирицием (384-399 гг.), который ни в чем не задавал тона, никогда не играл ведущей роли и всецело находился в тени своего личного друга Амвросия, преумножили главенство Рима, его исключительное положение как «apostolica sedes», как «cathedra Petri», короче, развили мысль о римской церкви как главе единой Церкви. При этом они прибегали к помощи Библии, точнее, к тому, что их в ней устраивало, равно как и к помощи римского права.

И, не в последнюю очередь, к помощи богослужебного жаргона.

Особенно Сириций (который ввел термин «наследник» Петра - основание любой будущей папской идеологии - убеждающий, в бесспорной юридической взаимосвязи его и его коллег с апостолом) старался подогнать свои декреты под стиль и терминологию императорских указов. До него это практиковалось только синодами. Сириций выдавал свои законодательные декреталии за «издавна известную практику церковного права и поставил их на одну ступень с соборными канонами» (Войтович/ Wojtowytsch). Но как бы охотно ни играл «наследник» Петра роль верховного пастыря, как бы ни подчеркивал свое ведущее положение и правовое первенство в церкви в целом (уже в первой своей декреталии, сразу после своего посвящения в сан он пишет испанскому епископу Гимерию из Тарроко: «Мы решаем, чем всем церквам надлежит отныне руководствоваться, а от чего - отказаться…»), действительность была весьма далека от теории. «Наследник» (haeres) Петра, преемники Петра, назначение именно папы на пост наследника Петра - все это не более чем конструкция, не имевшая и не имеющая доказательств своей правомочности, а следовательно, и законной силы⁴⁹.

Иннокентий I (401 или 402-417 гг.), о котором говорилось, что у него, больше, чем у любого из его предшественников, прав называться «первым папой», целеустремленно развивал папские притязания на первенство и идею об исключительном положении римской церкви. Он задал тон на целое тысячелетие, и его воздействие сказывалось вплоть до XII в. Многое способствовало этому: конкурент из Милана, могущественный Амвросий, умер; императорская резиденция переместилась из Милана в Равенну. Сама же Западная Римская империя находилась на пороге гибели. Но важнее всего были его личные качества. Ведь он считал себя «главой и вершиной епископата». Вопреки решениям Карфагенского и Милевского синодов 416 г., он выступил с утверждением (которое осмеливался высказывать не всегда и не всем церквам), что синоды без санкции «апостольского престола» не вправе принимать окончательных решений «по делам даже отдаленнейших местностей». Этот законник хладнокровно выдает новое право за старое, новые обычаи за исконные и священные, пусть в прошлом не было тому ни примеров, ни оснований. Это был хитрый расчет, так как: «Лишь выдавая за давно существующее то, что в действительности представляло собой дерзкое новшество, он мог надеяться успешно противостоять критике современников» (Галлер/ Haller). Он действовал с небывалой самоуверенностью, правда, приноравливаясь к местным условиям: в Испании несколько смелее, чем в Галлии, где у Рима еще совсем недавно были трудности. Он добивался права на высший контроль над синодами и провозглашал «апостольский трон» высшей апелляционной инстанцией, которой должны быть представлены на рассмотрение все важные дела (causae maiores) - термин, который мог трактоваться им по собственному усмотрению. «Надгробная надпись особенно превозносит среди его добродетелей - кротость и скромность» (Грене/ Grone).⁵⁰