Поиск
XII.
Уж утро дымное давно поголубело;
Свой алый жертвенник сложил, погас восток;
И тень, упавшая от ели, загрубела,
И стали четки колеи дорог.
И нужно было больше отреченья
От тягостной татуировки лет,
Чтоб солнца подмечать свободное теченье,
Чтобы понять о солнце птичий бред,
Чтоб быть самим собой, как и бессонной ночью,
И думать об одном, одно понять воочью,
Что ты — один, что ты — впервые ты,
И нет тебе нигде проторенной тропы.
XIII.
И вспомнил Петр, виском к стеклу окна прижавшись,
О прошлом, о любви погасшей далеко…
О том, как он ушел, кого-то не дождавшись,
С почтовой станции, и было так легко,
Да — так легко сквозь всю мучительную ревность,
Сквозь всю тоску оборванной любви,
И он познал тогда родных полей напевность,
Так стали вдруг они печально-дороги…
И долгих лет унылую вседневность
Согрела ранняя ребяческая ревность
К подростку-девочке, знакомой два-три дня,
И помнил голос он и брошку из кремня.
XIV.
Припомнил бы, за ней он женщин много!…
Но весь их зной, но вся их глубина
Не скрыли от него далекого былого —
Священней всех была ему она.
Ведь только ей он не сказал признанья
И рыцарски учтив был только с ней,
И чисты лишь о ней его воспоминанья,
Похожие на белых голубей.
При имени ее не мог он скрыть волненья
И в сердце, стариком, сберег благоговенье
К когда-то сказанным, незначащим словам,
К нечайному «Teбе», на зло сухому «вам»…
XV.
Но отбыл дед положенные годы,
В могилу сдал невзрачный старый труп,
Суровый крепостник не пережил свободы,
Как сваленный, в надел из парка взятый, дуб.
И вот взошел он вновь по радостным ступеням
И, пододонный, поднял западню
Навстречу новым тайнам и веленьям,
Навстречу новому, неведомому дню.
И снова девушка на солнечном nopoге,
И помыслы его и девственны и строги…
Казалось, сердцем принял он опять
И благодать любви и жизни благодать.
XVI.
Но только для чего он не забыл так много,
И для чего темнеет в нем самом
Так много горького из прежнего былого,
И юношеский ум крещен на жизнь в былом?
Как будто он глядит сквозь толщу водяную,
Как будто между ним и жизнью полумгла,
Как будто он пришел не жить, а жизнь иную
Пытливо сверить с той, которая была.
И тусклый взгляд его отягощен вниманьем…
Его страданье будет — состраданьем,
Его любовь — холодная любовь,
И кровь его — завод хронометра — не кровь!
XVII.
А сил так много непочатых, смелых!…
Так на пустынной площади кремень
Ждет пасмурный подков разгоряченно-белых,
Чтоб искрами спугнуть томительную лень,
Быть заодно с конем, с разметанною гривой,
С глазами красными и пьяным седоком,
Когда бугры камней, заклокотав трусливо,
Приникнут, злобные и черные, кругом!…
Что ж надобно ему? Разнузданных мучений,
Насторожающих утрат, бодрящих мщений
Невидимого злого Божества?-
Но лишь внимательность растравится одна!
XVIII.
Не потому ль пари так проиграл бесславно,
Намучась с Фаустом тщеславный сатана,
Что встретил не борца, с которым был бы равный,
А — любознательность, которой смерть одна
Сильнее? И Творец земли недаром,
В ответ на вызов дьявола, всегда
Сводил его не с молодым, а старым,
Кого вниманию наставили года!
А там уж зажигай его любовной страстью
Иль чем другим — не крикнет «стой!» он счастью,
И даже возродясь из тлена молодым,
Он будет созерцателем простым!
XIX.
Где грезы лунные ночного привиденья?
Любовь не для него, он сам — не для любви!
Его мечты, глумясь, уже коснулось тленье
И бездной порваны грядущего пути!
Мечтал — ее спасти и вот — ее он губит,
И их удел один — к недавнему возврат…
Ты лгал, апрель! Она его не любит!
Ты лгал, апрель! Камин зовет назад!
Но-пусть — он хочет жить, бороться силы хватит;
Пусть в смерть судьба клубок свой темный катит,
Пусть сгнивший гроб его злорадно ждет —
Свой новый путь он до конца пройдет.
XX.
Он вынул бриллиант, не развернувши тонкой
Знакомой замши, и швырнул в окно…
И кто-то промелькнул, и засмеялся звонко,
И солнечных лучей запутал волокно.
Потом вскочил на ветки, задрожали,
Мелькая ветки, спрыгнул, расплескав
Ручей, и там в лазурной, легкой дали
Помчался дымным облаком, зажав
В ладонях вытянутых искру бриллианта,
И лес — угрюмый внук угрюмого Атланта —
Подняв небесный свод на рамена вершин,
Ревниво скрыл его во мгле своих пучин.
XXI.
И мудро перешептывались сосны
О нем, о маленьком, взволнованном Петре:
Наследуют унылым зимам вёсны,
Весенний жемчуг в зимнем серебре!
И ты, пришедший к нам из праха снова,
Не тяготись недавней тьмой могил,
Как мы, восставшие из гроба снегового,
Как струи рек из синих льдистых жил!
Журчи с ручьем, шуми с мохнатой хвоей,
Познай, как мы, волнений и покоя
Размеренную смену бытия:
И благо — жизнь твоя, и благо — смерть твоя!
Перейти на страницу:
Изменить размер шрифта: