Поиск
ИЗ ПОСЛЕДНИХ СТИХОТВОРЕНИЙ
ГНЕТЕТ ПОЛЯ ПРЕДЧУВСТВИЕ ДОЖДЯ
Перевод А. Гелескула
Гнетет поля предчувствие дождя.
Земля, как первозданная, тиха.
Мутится высь, тоскою исходя
над жаждой пастуха.
И лихорадит мертвых этот гнет,
а дали ждут, как вырытые рвы,
пока последний вздох не оборвет
агонию листвы.
И в час дождя, потусторонний час,
сердца часов так тягостно стучат —
и наши раны прячутся от глаз
и вглубь кровоточат.
Смолкает мир наедине с тобой,
и все в дожде немеет, как во сне,
и все на свете кажется мольбой
о вечной тишине.
То льется кровь волшебно и светло.
О, навсегда от ледяных ветров
забиться в дождь, под серое крыло,
под мой последний кров!
Последней крови капли тяжелы.
В тяжелой мгле чуть теплятся сады.
И не видны могилы и стволы
за трауром воды.
КАСЫДА ЖАЖДУЩЕГО
Перевод Юнны Мориц
Песок, я — песок пустыни,
где жажда спешит убить.
Твои губы — колодец синий,
из которого мне не пить.
Губы — колодец синий
для того, кто рожден пустыней.
Влажная точка на теле,
в мире огненном, только твоем, —
мы никогда не владели
этой вселенной вдвоем.
Тело — колодец запретный
для сожженного зноем и жаждой любви безответной.
ЛУКОВАЯ КОЛЫБЕЛЬНАЯ
Перевод Инны Тыняновой
Посвящается сыну, после письма от жены, в котором она писала, что питается только хлебом и луком.
Лук — это иней,
бедный, холодный.
Иней дней твоих детских
и моей ночи.
Лук — это голод,
круглый, огромный,
снегом запорошённый.
В колыбели голодной
сыночек качался.
Луковой кровью
сыночек питался.
Кровь его стынет.
Луковый голод,
сахарный иней…
Смуглая женщина
лунной капелью
плачет и плачет
над колыбелью.
Смейся, сыночек,
лунную нежность
пей сколько хочешь.
Смейся, соловушко
дома родного.
Смех твой — над миром
сияние новое.
Смейся, мой милый,
так, чтоб душа моя
в воздухе билась.
Смех твой дает мне
крылья свободы.
Рушит тюремные
темные своды.
И на губах,
где он тает,
сердце мое пылает.
Смех твой как шпага
победы крылатой,
он побеждает цветов ароматы.
Птицей поет
смех твой —
будущее мое.
Сколько внезапности,
всплеска и света,
жизнь твоя в радугу
разодета.
Множество пташек
в маленьком теле
крыльями машет!
Я уж, печальный,
проснулся от детства.
Не просыпайся,
смейся и смейся.
Чтоб в колыбели
детские сны твои
пели и пели.
Птицей взмываешь
в небо бездонное,
сам ты как небо
новорождённое.
Как был он светел —
день, обозначивший
путь твой на свете!
Восьмой тебе месяц,
и пятеро смелых
смеются во рту твоем
цветиков белых.
Зубы жасминные,
дерзкие, маленькие,
невинные.
Станут они
поцелуя границей
в час, когда пламя
в губах загорится
и, разливаясь волнами,
сердце зажжет
это пламя.
Меж лун, напоенных
лишь луковым снегом,
живи, мой сыночек.
Про горе не ведай
покуда.
А впрочем,
будь твердым, сыночек.
ПЕСНЬ
Перевод П. Грушко
Голубятней стал этот дом,
где кровать бела, как жасмины.
Целый мир помещается в нем,
распахнувшим дверей половины.
Это сына внезапный приход
сердце матери возвеличил.
Он во всем, что сейчас поет
в этом доме — приюте птичьем.
Сделал садом тебя твой сын,
в благодарность за счастье это
ты дом превратила в жасмин,
в голубятню из пуха и света.
Я сейчас — оболочка твоя,
я весь тобою заполнен.
Ты, радости не тая,
сочишься медовым полднем.
Наш сын постучался в дверь —
проснулся дом онемевший.
И стал я спокойней теперь —
я, живой и умерший.
Светом со всех сторон
куст миндаля запеленат.
И этот же свет погружен
в смерти мертвенный омут.
Светел грядущий мир,
как синие эти просторы,
как мрамор и как порфир,
в который одеты горы.
Пылает твой дом во мгле,
поцелуями подожженный.
Нет жизни на всей земле
глубже и напряженней.
Тело твое осветив,
молоко по тебе струится.
Весь этот дом как разлив
поцелуев и материнстваі
Чрево твое как волна.
Дом — приют голубиный!
А над мужем твоим, жена,
море — тяжелой лавиной…
Перейти на страницу:
Изменить размер шрифта: