Мы долго болтали обо всем на свете. Оказалось, что у нас все так же много общего, будто все эти годы мы шли параллельными дорогами. Про прошедшие три дня я решила не спрашивать — не хотела показать, что завишу от него. Но я уже зависела. Целиком и полностью.

После кафе Женька отвез меня домой. Поставил машину во дворе, под тенью липы, и, несмотря на мои протесты, поднялся за мной на этаж. Он улыбался, что-то рассказывал о работе, а я дрожащими пальцами перебирала ключи и пыталась вспомнить, убрала ли трусы с сушки. Я же не ждала гостей! И немытая посуда осталась в раковине, вчера не успела помыть. И вообще бардак в доме…

Женька окинул взглядом коридор, старую вешалку, на которой гроздями видели мои весенние куртки и пальто, и полочки для обуви. Лицом посерьезнел, свел брови к переносице.

— Ну слушай, это никуда не годится, — заявил наконец.

Я растерянно молчала. О господи, я так и знала, что ему не понравится моя квартирка. Маленькая, с видом на ТЭЦ, не Лондон и не Москва-сити. Велкам в Бирюлево.

— Что именно? — наконец пискнула я, пряча вспотевшие ладони за спину.

— Вот это, — он указал на кабель интернета, белой паучьей нитью повисшей над входом в комнату. Я давно хотела его приколотить, но все руки не доходили…

И вообще, это было обидно. Вкус прекрасного вечера был безнадежно испорчен.

— Ну извини, нам, учителям, не так уж много платят, — сказала я с обидой. — На евроремонт не хватает.

Женька строго посмотрел на меня сверху вниз.

— А женщина и не должна ремонтом заниматься. Это дело мужчины.

— Мужчины у меня в доме не водятся, увы.

— Теперь один водится, — парировал Женька и протянул руку, ладонью вверх. — Тащи молоток и гвозди. Все, что есть.

И вечер закончился романтичным забиванием гвоздей. Женька балансировал на старом табурете и ровненько вытягивал кабель над дверным косяком. А я переоделась в домашнее, уселась на диван, по-турецки скрестив ноги, и просто тащилась от осознания того, что наконец есть кому приколотить этот чертов провод.

— Переезжай ко мне, — сказал Женя между девятым и десятым гвоздем. Гвозди он держал во рту, отчего слова выходили неразборчивыми.

— Вот тетя Люда обрадуется, — пробормотала я, представив лицо тетки, когда та увидит меня в Женькиной квартире. В одних трусах, например. «Привет, теть Люд, я забежала к брату в гости».

Женька глянул на меня через плечо.

— Это ее не касается, — сказал он.

— Уверен, что она считает так же?

Он вынул гвозди изо рта и подбоченился, опираясь одной рукой на стену — табурет предательски шатался. Его поза выглядела комично.

— Послушай, ничего не будет. Она даже ко мне не приезжает.

Она даже не узнает, верно? Это ты хочешь мне сказать? Предлагаешь жить у тебя тайком и прятаться по углам, когда тетя Люда вздумает явиться?

По сердцу как бритвой резанули.

— Нет, мне здесь хорошо, спасибо, — слабо улыбнулась я. — К тому же, теперь ты приколотил мой кабель.

Поймав пасмурный взгляд Женьки (расстроен моим отказом?), я встала с дивана, подошла и обняла его за талию. Прижалась щекой к животу.

— Ты мой геро-ой! — промурлыкала. — Мой рыцарь гвоздя и молотка!

— И топора, и дрели, — ухмыльнулся Женька. Он дождался, пока я отойду, и продолжил приколачивать кабель. — Это я только начал, Лин. Здесь у тебя работы года на два.

— Ты не слишком зарабатывайся, — попросила я и неспешно распустила пояс халата. — А то я совсем замерзну.

15 (обновление от 18.07)

Галя

Мне снился сон. Как будто я снова в кабинете Михаила, но теперь в его кресле сидит Пашка. В любимом мною черном костюме «бриони», который так подчеркивал разлет его плеч и узкую жилистую талию. Белая рубашка под пиджаком застегнута на все пуговицы, как Паша делал каждый раз, когда был зол. На бледных щеках легкий (тоже злой) румянец, синие глаза смотрят внимательно. Раздевают.

— Галина, присаживайтесь, — говорит он и между делом касается завитков светлых волос на шее. Я сажусь в кресло, но Паша хмурится.

— Нет, Галина, сюда.

Он указывает на пол у своих ног.

Я сажусь на пол, точнее, встаю на колени. Смотрю на Пашу снизу вверх. Хочу попросить его не сердиться. Хочу сказать, как люблю его, но слова застревают в горле. Я не могу выдавить и слова, только приоткрываю губы.

Паша берет меня за подбородок, трогает пальцем нижнюю губу.

Второй рукой расстегивает ремень брюк. Достает член. Тот уже эрегирован, большой и напряженный.

— Соси, — велит он. Берет меня за волосы, направляет голову к члену, и я подчиняюсь. Облизываю соленую головку и вбираю ее в рот. Глубже, ниже. Давно отработанные движения. Давно изученный член, как и все Пашкино тело.

Пашка откидывается на спинку кресла, запрокидывает голову и с наслаждением стонет. Я двигаю рукой по всей длине, вторую запускаю под юбку и ласкаю себя.

— Павел Михайлович, к вам гости, — в кабинет заглядывает секретарша. Она держит за руку маленькую девочку. Лизу, Пашкину дочь. Обе смотрят на меня, но не видят.

Паша давит на затылок, велит продолжать.

— Пускай заходят, — говорит он.

На этом я проснулась. Возбуждения от сна не осталось, только горькое послевкусие унижения и какой-то нелюбви. Стало так страшно… Словно я только сейчас осознала, что потеряла Пашку. Не хотела терять, а он не хотел уходить. Мы должны быть вместе, мы же прекрасная пара.

Может, он правда испугался?

Может, у нас все бы получилось.

Вот только что я буду делать, когда он испугается в следующий раз? Снова искать с ФСБ? Спасибо большое, одного раза хватило.

Стоял жаркий и душный июнь. Повсюду летали хлопья тополиного пуха, кружили в воздухе, забивались в углы, липли на подошвы туфель вместе с масляными липовыми почками. Москва прела под ярким солнцем. Из башни Федерация была видна пыльная дымка на горизонте, там, где рыжие жилые дома сливались в одно. Прибоем шумело Третье кольцо с тысячами одноликих машин. Муравейник, самый настоящий муравейник.

До даты моей несостоявшейся свадьбы осталось три недели.

Интересно, как там Паша? Думает обо мне? Наверняка сидит сейчас на даче под Дубной и работает оттуда. Он любит так делать. А я любила сидеть рядом с ним и, например, читать книгу. Тихо, спокойно, только пение птиц, клацанье клавиатуры и шорох страниц.

Больше мы так сидеть не будем, факт. Наверное, нам и правда лучше было разойтись, причем уже давно.

Вот только почему у меня внутри все болело, как открытая рана?

Почему я плакала каждую ночь, пока кожу на висках не начинало щипать от соли?

Такого со мной никогда не случалось.

Услышав за спиной шаги, я отошла от окна и вернулась на рабочее место. В кабинете я пока сидела одна, Женька сказал, что отдел только набирают, и я — первая из отобранных претенденток.

На меня надвигалась шикарная брюнетка с фарфоровой чашкой в руках. Высокая дива с гривой темных волос, осиной талией и подтянутой задницей, подчеркнутой платьем-бандажом. И ноги, стройные загорелые бесконечные ноги в «лабутенах».

Сразу вспомнился «Ленинград».

— Галина, здравствуйте! — улыбнулась эта мечта престарелого олигарха и оперлась на мой стол. Поставила рядом чашку, в которой дымилось кофе. — Вы же сестра Евгения Андреевича?

— Двоюродная, — поправила ее я и умолкла, ожидая, с чем же ко мне приплыли. Такие просто так с улыбками не подходят.

— Евгений Андреевич замечательный, — продолжила заливаться соловьем девушка. — Прекрасный начальник.

Я покивала головой, продолжая молчать и вежливо улыбаться.

— И красивый, — подмигнули мне. — У нас весь офис гадает, свободен ли он.

— У него есть девушка, — ответила я ровно, как на духу. — Он ее со старших классов любит.

Глаза моей собеседницы слегка округлились.

— Да-а?

Я кивнула с непрошибаемой уверенностью.

— Очень любит, — повторила, как контрольный выстрел.

Не то чтобы я была сучкой, готовой охранять брата от всех баб. Просто мне не нравился именно этот тип девушек: фигуристые хищницы в «гуччи» и «босс», сделавшие себя доступнее и дешевле с помощью подкачанных губ и выреза на аккуратных сиськах. Такие готовы сосать любому с пухлым кошельком, балуют наших Михаил Юрьевичей. Будь Женька обычным курьером, разве она стала бы к нему подкатывать?