— А вы мне просто понравились, хотелось с вами на одной парте сидеть, — просто сказал Анатолий и добавил, что он шофер и к тому же слесарь пятого разряда, хочет учиться, чтобы стать инженером-автомехаником.

После третьего урока Анатолий услышал, как Лелюкова громко и сердито выговаривала Миличу за баловство на уроке. К нему подошел Зубавин.

— Вот что, друг, я все видел, ты свои штучки брось.

Если не перестанешь нам мешать заниматься — приструним.

— Бить будете? — насмешливо спросил Милич.

— Прикажешь терпеть твои фокусы? Вышвырнем вон!

Милич пересел к другой девушке. На уроке он что-то шептал ей. У девушки покраснели уши.

На последнем уроке Анатолий почувствовал усталость. Он, возможно, не записывал бы так старательно, если бы рядом не сидел Онегин.

Уроки окончились, и снова все обрадовались этому, как школьники. Онегин жил в Трубниковском переулке. Анатолий пошел вместе с ним и пригласил его к себе.

— Не обижайся, некогда. Работа! Учеба! Сын требует внимания, жена… Дружба — это тоже вопрос времени. А где его взять?

Через несколько дней, за ужином, мать попросила:

— Расскажи, Толя, как у тебя на работе? Ведь это первая твоя служба. Как начальство, товарищи?

— Ничего… А в общем — не по душе мне эта артель.

— Нина-то работает там?

— Да она… то ли слепая, то ли я зря пугаюсь… Водится с шикарными кавалерами, вот и весь ее интерес. Ну ее в болото!

— Толя! И это благодарность за помощь?

— Прости. Ладно! Потолкую с ней. Эх, времени мало. Учиться надо, работать надо, комсомольские поручения выполнять надо. А кино? А чтение? А Лика?

— Почему Лика не звонит?

— Да… так… Потом как-нибудь расскажу.

— Повздорили, значит? Жаль… А Лика хорошая. Я ведь людей понимаю. Конечно, молода очень, по книжкам живет. А тебя она по-хорошему жалеет.

— Мне жалости не надо!

— А ты не заносись. Гордец какой! Люди тебя сторониться станут… Я человек маленький, а знаешь, сколько у меня друзей? Не один, не два, а десятки замечательных людей! Разве есть на свете что лучше, чем дружба? Она долговечнее любви.

— У меня тоже есть друзья: и Юра, и Коля, и…—

Анатолий чуть было не сказал Лика, но вспомнил случившееся и замолчал. Коля тоже на него обижается… Вот он бы на его месте сразу бросил артель и Нину заставил уйти. Да, из артели надо обязательно уйти.

Юра все еще «форсирует»… Неопределенность томила Анатолия. Конечно, он мог бы устроиться куда-нибудь шофером. Спрос большой. Но хочется рядом чувствовать локоть друга.

Днем Анатолий работал. В свободные часы, даже сидя в машине, учил уроки. Вечером — в школе.

Дважды заходил он к Пашке Лопухову и не заставал. «Очень нужно было бы зайти к Бобу Троицкому, не могу… Какую же глупость я сделал! Будто кто другой был в тот вечер на лестнице. Конечно, для Лики я больше не существую. И поделом!» Он боялся встретить Лику, и одновременно так тянуло увидеть ее, хотя бы издали.

Анатолий много раз прогуливался возле ее дома. Один раз он увидел Лику с подругами, а второй раз со смуглым парнем в красном шарфе. Он был уверен — заметила! Но даже виду не подала.

Все эти дни ему не давали покоя мысли об артели. Готовил ли Анатолий уроки, сидел ли в школе, отдыхал ли, — он думал об этом. Надо было поскорее все выяснить…

Вот почему после занятий в школе он позвонил Нине. Никто не ответил. Но не в характере Анатолия откладывать дела, тянуть. И, несмотря на поздний час, он поехал к Нине домой. «Дождусь».

— А я к тебе в гости, — с грубоватой фамильярностью сказал он, увидев Нину на пороге.

— Ну что же! Заходи!

На губах Нины не было улыбки, а в голосе приветливости. Нет, не так встречают друзей. Она жестом показала ему кресло, сама опустилась на тахту и, положив руки на колени, выжидательно уставилась на гостя. Анатолий у Нины не бывал и с любопытством разглядывал комнату, тесно уставленную мебелью. В глазах рябило от множества вещей и вещичек: ковриков, абажуров, вазочек, статуэток, подносиков, тарелочек на стенах.

Нина с подчеркнуто озабоченным видом поднесла руку с часами к глазам. Тут только Анатолий заметил ее нарядное платье и лаковые туфли. Она была завита, подкрашена, надушена.

— Я долго не задержу, — предупредил он. — Дело серьезное и для меня и для тебя…

В глазах Нины заиграло любопытство: Анатолий говорит как-то нервно, у него порывистые жесты. Наверное, скажет о чувствах, о своей прежней любви к ней. Некстати это, но все-таки интересно…

— Ты случайно застал меня, я скоро должна уйти. Но минут десять в твоем распоряжении…

— Можно и пять, — отозвался Анатолий.

Нина сразу подобрела.

— Я бы напоила тебя чаем, но мама ушла. Но что чай? После маминого рождения остался коньяк. Вещь!

Нина вынула из буфета и поставила на стол поднос с тяжелым хрустальным графином, двумя тяжелыми стопками и нарезанными ломтиками лимона.

Анатолий хотел было отказаться, но передумал. Зачем обижать?

— За что пьем? — спросила Нина, наливая.

— За настоящую дружбу, за избавление тебя от беды!

— Меня? От беды? Какой? — Нина отпила глоток и по-детски сморщила лицо.

Анатолий подробно рассказал о поездках с Ахметовым, о том, как удирали от милицейской машины, о странных перевозках, о странных разговорах Семсемыча.

— И это все? — Она рассмеялась.

— Я не понимаю твоего смеха.

Нина снисходительно улыбнулась.

— Дурачок! Я, конечно, тронута твоим вниманием, но Семсемыч никогда не «сядет». Понимаешь, ни-ког-да!

— А есть из-за чего сесть?

— Не лови меня на слове, — раздраженно ответила Нина.

— Да ты пойми, я не пугать пришел, а выяснить. Я комсомолец и бригадмилец и не могу быть безразличным к жульническим махинациям, — Ты — бригадмилец? Комсомолец? — Нина недоверчиво и сердито смотрела на Анатолия. — Почему ты не сказал это Семсемычу?

— Ну знаешь… — Перед Анатолием открывалось что-то новое.

Сообразив, что ляпнула что-то не то, Нина мгновенно изменила тон.

— Толик, ты просто прелесть, — обаятельно улыбаясь, шепнула она. — Ты так мило беспокоишься обо мне.

Анатолий начал сердиться.

— Нина, — отозвался он, — ты фальшивишь.

Она покраснела и уже сдержанно и серьезно спросила, глядя в глаза:

— Ты мне веришь?

— Конечно, верю, а сейчас удивляюсь, — ответил Анатолий.

И не его слова, а душевный тон искреннего, дружеского участия тронул ее.

— Ты, Толя, пожалуй, в чем-то прав, — начала она и замолчала. Хотела продолжать и боялась. — Толик, ты ведь можешь молчать?

— Как гроб!

— Дай честное слово, что никому ни слова обо мне.

— Если обещал— выполню! Ну, честное слово!

— Так вот… Не верь ни одному слову Семсемыча. Не говори ему об Ахметове, о своих подозрениях и уходи-ка ты, пока не поздно, из артели.

— Что значит — пока не поздно?

— Ах, я неудачно выразилась. Ведь подвести шофера ничего не стоит. В течение двух недель, пока у тебя испытательный срок, ты можешь уйти когда хочешь.

— А ты тоже уйдешь?

— Уйти? Так сразу?

Она встала с тахты, подошла к Анатолию и сказала:

— Не надо паниковать, а надо обмозговать, как говорит Семсемыч. А он — ух какой дошлый. Я тоже уйду… Позже. Мне ведь там тоже не по себе. Толик, а ведь ты настоящий человек. А я… не надо меня переубеждать, дура и дура. Колеблюсь, колеблюсь: уходить, не уходить? А неизвестно почему. Как я тебе благодарна!

Губы Нины коснулись его щеки.

— Нежная картина… ангел и скотина, — раздался насмешливый голос у двери.

Анатолий быстро обернулся. У двери, с перекинутым пальто на левой руке, в длинном розоватом пиджаке и голубых брюках стоял рослый молодой человек с взбитой коком прической и усиками.

Нина отпрянула от Анатолия и, скорее раздраженно, чем смущенно, сказала:

— Здравствуй, Марат.

— Ты готова?

— Вполне. Анатолий Русаков! — объявила она, показывая рукой. — Мой школьный товарищ. Я поздравляла его с освобождением из заключения. Знакомьтесь.