Вот и получалось: могучие кошачьи следы были, а Ломоносова не было!

- Искать надо. Тут можно и собаку, если что, пустить,- многозначительно рассудил Антоныч.

- Так нужна какая-нибудь Алёшкина обувь! - сказал Мышойкин и, с общего согласия, побежал в санаторий, позвал встревоженную Полину Ивановну домой за ботинками.

Но как только Полина Ивановна открыла дверь в комнату, со стола слетела записка:

«Мам! Не волнуйся и не сердись! С твоего совета поехал к родне, учиться уму-разуму. Наберусь быстро - я у тебя способный!

Картошку тебе сварил, завернул в шубу. Кушай, пока горячая. Скоро прибуду. Целую Алексей amp;apos;».

Пониже была быстрая приписка:

«Мам! А может, можно устроить Митину маму в санаторий, а?

Спи спокойно, Алёша».

Ах, какая прекрасная штука весёлый паровозный гудок! И когда слышишь его дома - хорош. Летит, зовёт - и видятся тебе неведомые дальние леса, синие города на морском берегу, весёлые глазастые корабли!

А уж когда едешь на поезде, под перестук колёс, так и вовсе здорово! Обгоняют друг друга бегущие поля, меняются на глазах сопки, мешаются со звёздами искры, летят! И всё-то летит, летит и не улетает! И всё-то впереди, впереди.

И древние созвездия, и ближние огни, и знакомые заставы летят с тобой, и говорят, и пророчат своим бесконечным светом: всё впереди, Ломоносов, всё сладится, всё сбудется! Жить-то ой как сладко, ой хорошо!

Алёша сидел на подножке товарного вагона, радовался вечернему бегущему простору, но, хоть ехал-то недалеко, за какую-нибудь сотню километров, сердце чего-то щемило, и он вспоминал, что такое с ним уже когда-то было - давно-давно!

В первый раз они вместе с отцом стояли тогда на борту старенького карбаса, а мама оставалась на берегу и смотрела на них с гордостью и с печалью. И от этого у Алёши наворачивались слёзы, хотя ой как хотелось в первое плавание! И ветер, и волны, и кричавшие чайки - всё звало, радовало. Вот и были и радость, и слёзы вместе. А отец смотрел на него и весело удивлялся: «Надо же!»

А потом они возвращались на лодке, неудачно причалили, перевернулись и мокрые выбирались на берег. Отец - весь в мурашках, пританцовывая, кричал: «Ой, хорошо! Ой, хорошо!», а мама опять стояла смеялась и вытирала слёзы.

«Ну ничего, и тут встретит!» - подумал Алёша. Правда, поволнуется перед этим. Так ведь всё равно, сама сказала, надо в жизнь выбираться, посмотреть родственников, поднабраться ума! Вот он и выбрался перед субботой - уроков завтра почти нет. А там - воскресенье. Побывает в посёлке на улице Блюхера, заглянет в порт, к дядьке - водолазу, глядишь, голова и поумнеет!

Алёша увидел засветившиеся впереди мутноватые огни станции, бледное здание вокзала и стал собираться: от него лучше подальше. Рядом пограничная гостиница, полно лейтенантов. Попадутся свои - начнутся вопросы, расспросы, так и до начальника отряда доберёшься! Честное пионерское!

Буфера лязгнули, Ломоносов спрыгнул с подножки и быстро перебежал через путь к маленькому скверику, в котором всё ещё - по осенней погоде - качались игольчатые астры и пионы.

Он осмотрелся, увидев в тёмном углу скамейку, направился к ней и, ожидая поезда, присел на край.

Стало прохладно. Алёша попробовал натянуть на ноги полу надетого поверх свитера пиджака, но ничего не вышло. А заморозило ещё сильней, по-настоящему.

Он стал думать о школьных делах - не думалось. Он поднялся и стал прохаживаться вдоль сквера. Поглядел на тускло освещённый газетный стенд - газета висела старая. Он перебрался к щиту объявлений.

И вдруг на него с листа бумаги глянуло скуластое угловатое лицо с наглыми ухмыляющимися глазами, а по диагонали красной, громкой, краской было напечатано: «Разыскивается опасный преступник».

Алёша подошёл поближе, сузив глаза, посмотрел - нет, не знаком. Он пошёл было дальше, но ухмылка его задела: ты смотри, чего-то натворил, какие-то границы переступил - и ещё людям в глаза смеётся! Во нахал-то!

В это время у гостиницы зашумели, появилось несколько военных, Алёша снова пошёл на скамью, поднял воротник и, всё ещё видя перед собой нагловатую раздражающую физиономию, прикорнул.

Очнулся он оттого, что впереди, у стенда, толкалась целая группа мальчишек и девчонок в пилотках, в тёплых куртках, с автоматами через плечо. Таких он видел только на снимках в «Пионерской правде» да в «Пионере». У Алёши выветрило и сон, и все мысли.

Ребята смотрели на портрет, спорили:

- А может, он?

- Что он?

- Да капитана дальнего плавания ранили месяца три назад. «Жигули» угнали, а его в тайге оставили.

- Ну да?

- Вот тебе и да! Колькин отец его искал!

- Такого ещё не бывало…

- А может, не этот? Того уж, наверное, взяли.

- Рожа наглая!

Но тут раздалось:

- «Зарница»! По вагонам!

И через три минуты на перроне никого не было.

Ломоносов спохватился: это же и его поезд!

Ехать-то ему всего полтора часа - и он у двух тёток и двух дядек сразу!

И, повторяя адрес: «Блюхера, 5, Блюхера, 6», Алёша бросился в кассу.

Взяв билет до Океанска, Алёша вошёл в поезд, в общий полупустой вагон, и пристроился у окна - смотреть. И тут же за переборкой, прямо за его спиной, послышался вздох, и кто-то знакомо сказал:

- Перекусить бы, что ли…

Потом зашуршала разворачиваемая газета, щёлкнул складной ножичек. И уже кто-то другой с улыбкой в голосе ответил:

- Ну, Иван Антоныч, ехать-то три часа, а набрал на полгода.

Алёша удивлённо притих и прислушался:

- А я всегда с запасом. Вдруг, броня крепка, кого встречу.

Поезд дёрнуло. За стенкой зазвенело. И другой голос сказал:

- Люблю ездить по этой дороге. И что - как посмотришь? Сопки, поля, облака. Лес-то не тот, что у нас под Москвой. А вот жить без этого не могу. Сколько на заставах служил, сколько потом командовал - не соскучился. Не могу без этого, и всё. Без тайги, без сопок, без черемши,-засмеялся он.

Алёша тоже вдруг почувствовал во рту - слюнки потекли - весенний чесночный вкус черемши.

- И интересно всё! Я вот воспоминания собираюсь писать. Дела какие, люди какие!

- А что ж,-поддержал Иван Антоныч,-и напиши! Время на пенсии есть! Напиши! Я первый читать буду.

Алёше захотелось посмотреть на собеседника Ивана Анто-ныча, да выглядывать было несподручно.

- Я ведь,-сказал собеседник,-на вашей заставе начинал. А уж потом меня сменил Фомин. Толковый был мужик.

- Наверное,- согласился Иван Антоныч, добавив: - Правда, на фронте он не был…

- Ну на фронте не был, а два ранения имел. Он до нас служил в Туркестане, в песках. Брал там банду басмачей. Сначала на конях, потом пешком по горячим барханам. Несколько дней без воды! Уже духу ни у тех, ни у других. А всё-таки у нашего духу хватило. Раненый, а взял!

- Ну, у нас, броня крепка, всегда духу хватало*-сказал Иван Антоныч и, помолчав, решил: - А нынешний начальник Щербаков тоже не хуже…

Тут Алёша прижался к переборке совсем, но на минуту отвлёкся: дверь тамбура приоткрылась и за ней появилось серое угловатое лицо, глаза обежали полки, быстро, но внимательно прошлись по коридору и опустились… Что-то знакомое тревожно задело Алёшу.

Но дверь прикрылась, а за стенкой послышалось:

- Щербаков? Может быть.

- Не может быть, а точно! - сказал Иван Антоныч.- Он ещё пионером девчушку из воды вытащил. Ей-ей! В полынью угодила. Взрослые растерялись, а он пополз по льду к полынье и ведро протянул! Потом служил, нарушителя с боем взял. Да и в других событиях участвовал. Орден дали. Так что боевой, толковый. И ребята у него дельные!

- Хороши? - с завистью, будто вспомнив свою молодость, спросил голос.

- Хороши. Вон Майоров. Сам знаешь, сколько у солдата вольного времени. А он Поросюше комбайн чинить помогал, пионеров в школе наладил - сам Иван Кузьмич проснулся! Да ещё в институт готовится. В учителя бы ему, правда. А он в железнодорожники собирается.