Поиск
***
Повадки облака темны.
Плывет без веры и вины,
бесславно и беспрекословно,
подобно ждущему внизу,
в пар превратившему слезу
и в два созвучья — жар любовный.
Но очи туч — еще темней,
как Тютчев пел на склоне дней,
оглохших демонов сзывая,
огнем измученный одним,
когда тревожилась над ним
сумятица предгрозовая.
И те же молнии слепят
меня, и сердце невпопад
колотится (я жив, не думай)
и замирает под ребром,
господний оклик, дальний гром
мешая с музыкой угрюмой…
***
Снящаяся под утро склоняется из окна
над пустым Садовым кольцом. Это все. Спасенья
нет и не надо. Коронованный странник видит: она
словно воздух осени, словно свет воскресенья,
но какого? Попробуем так: листва
начинает желтеть. Палашевский рынок
как в немом кино. Деловитая татарва
покупает конину, беззвучно торгуясь. Приблудный инок
под усмешки мальчишек плетется по
Вспольному. Вот и чугунный забор. Воскресни —
электричка, пропахшая потом, стоит в депо,
готовая затянуть керосиновую, мыльную песню,
чтобы так: недотрога, ромашка, настурция, львиный зев
по дороге к кладбищу. Земляника, да и малина, впрочем,
безнадежно сошла. Пахнет опятами. Плюшевый лев
на плече у Ксении. Слушай, зачем мы точим
этот нож? Чтобы стал острее. А ножницы? Чтобы стричь
воду черную в пороховом ручье, чтобы филин
вещий, словно кукушка, темнолетящий сыч
благословил нас, бедных, круглоглаз и бессилен.
В коммунальном ночном коридоре дубовый ларь,
где укрыты утка, яйцо, иголка. Земля остыла,
и двумя этажами ниже молчит Агарь,
осторожно гладя плечо задремавшего Исмаила.
***
Как долог дождь, как свет в окошках желт.
Тень сгорбилась за влажною портьерой —
как бережно убогий стережет
свой нищий мир, с надеждою и верой
тщась свыкнуться, чтобы себя с собой
во тьме свести, босую правду с кривдой
в сафьяновых сапожках, смерть — с судьбой,
уклончивой, и все же непрерывной!
Как долог свет, как голоден очаг —
нет истины, дружок, в твоих речах,
но нет и лжи. Да, сударь, одиноки-с.
Я ль с этим ливнем поздним незнаком.
Спой песенку, сними аммиаком
на серебре чернеющую окись —
и засияет зеркальцем оно,
и бросит блик в закрытое окно.
Я здесь бывал, мед-пиво пил — текло
по бороде, а в горле пересохло,
чтоб легкий дождь в оконное стекло
стучал всю ночь, чтобы другие стекла
звенели, разбиваясь. Не до сна.
О dolce mia — слышится. И ты не
спишь. И в миланском щебете слышна
глухая спесь безвременной латыни.
***
Ну куда сегодня пойти с тобою?
Ветерок сентябрьский осушит слезы.
Пробегает облачком над Москвою
акварельный вздох итальянской прозы,
и не верит город слезам, каналья,
и твердит себе: «не учи ученых»,
и глядит то с гневом, а то с печалью
из норы, оскалясь, что твой волчонок.
Проплывем дворами, за разговором,
обрывая сердце на полуслове,
и навряд ли вспомним про римский форум,
где земля в разливах невинной крови,
и забудем кубок с цыганским ядом —
кто же ищет чести в своей отчизне.
Ты вздохнешь «Венеция». Только я там
не бывал — ну разве что в прошлой жизни,
брюхом кверху лежа, «какая лажа! —
повторял весь день, — чтоб вам пусто было!»,
а под утро, когда засыпала стража,
подлезал под крышу тюрьмы Пьомбино
разбирать свинцовую черепицу.
Даже зверю хочется выть на воле.
«Много спишь». «А некуда торопиться».
«Поглядел в окно, почитал бы, что ли».
Ах, как город сжался под львиной лапой,
до чего обильно усеян битым
хрусталем и мрамором. Пахнет граппой
изо всех щелей. За небесным ситом
хляби сонные. Лодка по Малой Бронной
чуть скользит. Вода подошла к порогу.
Утомленный долгою обороной,
я впадаю в детство. И слава Богу.
Марко Поло
Сквозь внезапную трещину в разговоре —
вспышка света. Пусть я ее не стою,
но опять мерещится чудо-море —
винноцветное, белое, золотое.
Серебрится парус воздушным змеем.
Растворилась в небе двойная арка.
Ничего мы, Боже мой, не умеем —
умираем жарко, а любим жалко.
Змей о двух крылах голубых, вода о
девяти волнах, пастухи Господни.
Передай поклон мировому дао —
незадачливой одинокой сводне,
всем густым морщинам ее, таящим
мел и воск. Ответь, что еще не вечер,
обернись, и выдвинь кухонный ящик —
отыщи там спички, табак и свечи.
Инь да ян, да гусеница шелкопряда,
куст тутовника справа, а море слева.
Бормочу сквозь сон: «это все неправда,
это майя, шум мирового древа».
Как же мне не хватает моих любимых.
Путешественник, поделись со мною
голубою глиной в земных глубинах,
голубиной книгою ледяною…
Перейти на страницу:
Изменить размер шрифта: