Поиск
***
Много чего, если вспомнить, не любила советская власть.
Например, терпеть не могла красоты и гармонии в нашем
понимании. Тяп да ляп был лозунг ее. Перепасть,
несомненно, что-то могло художнику, скажем,
тот же косматый закат над бездонным озером где-нибудь
возле Кириллова, ива плакучая, грустная кошка,
моющая лапой мордочку у крыльца, но суть
в том, что умение воспринимать красоту — понемножку
оскудевало. От рождения слаб человек, Харонов грош
вся цена ему. Не умеет ни каяться, ни молиться.
В окружении зла — и сам становится зол, нехорош.
Был я молод тогда, и гуляя запаршивевшею столицей,
часто отчаивался, чуть не плача, негодовал
на уродство, грязь, очереди, войну в Афгане,
на бессовестность слуг народа, ВПК, КГБ, развал
экономики, на отсутствие водки и денег в кармане.
Да и меня самого не любила советская власть.
Был я в ее глазах пусть не враг, но недруг народа
В ходе, Господь прости, перестройки и гласности большая часть
мерзостей этих разоблачилась. Воцарилась свобода
мысли, печали и совести. А красоты ни хрена
не приумножилось, даже убыло. И художник, старея,
думает: где он ее потерял, гармонию? Да и была ли она?
В реку времен впадает, журча, и наше неумолимое время.
Глас с высоты вопрошает: эй, смертный, еще что-нибудь сочинил?
Или по-прежнему с дурой-судьбою играешь в три листика?
…А еще советская власть не любила красных чернил
в документах — справках, анкетах, характеристиках.
***
Сколько воды сиротской теплится в реках и облаках!
И беспризорной прозы, и суеты любовной.
Так несравненна падшая жизнь, что забудешь и слово «как»,
и опрометчивое словечко «словно».
Столько нечетных дней в каждом месяце, столько рыб
в грузных сетях апостольских, столько боли
в голосе, так освещают земной обрыв
тысячи серых солнц — выбирай любое,
только его не видно из глубины морской,
где Посейдон подданных исповедает, но грехи им
не отпускает — и ластится океан мирской
к старым, не чающим верности всем четырем стихиям
воинам без трофеев, — влажен, угрюм, несмел
вечер не возмужавший, а волны всё чаще, чаще
в берег стучат размытый — и не умер еще Гомер —
тот, что собой заслонял от ветра огонь чадящий.
***
Индейцы племени мик-мак
не знали письменности, кроме
особых знаков, чтобы в снах,
приснившихся в священном доме,
не забывалась ни одна
провидческая тонкость, то есть,
чтобы в хитросплетеньях сна
ясней прочитывалась повесть
о роке. Можно ль победить
судьбу? И все же страх неведом
тем, кто умеет выходить
на связь с потусторонним светом.
…………………
Увы, заветный алфавит,
язык отеческой записки
с небес на землю, позабыт.
Аборигены по-английски
читают Гришэма, поют
псалмы, да тешатся игристым,
и контрабандный продают
табак восторженным туристам.
Мы молча курим коноплю,
бьем дичь, яримся, клевер сеем,
и те, кого я так люблю,
вполне к языческим затеям
не то что холодны, но пусть
(твердят) бессребреник-этнограф
выучивает наизусть
уже трехсотый иероглиф —
о чем грустить? Зачем радеть
о суевериях, надеясь
в них будущее углядеть,
как полуграмотный индеец?
Кембрийской глиной липнет жизнь
к подошвам, к пальцам осторожным.
Я говорю себе: «Держись,
и станет будущее прошлым».
Вздохни, над каменной доской
склонясь, паяц непостоянный, —
еще не сгинул род людской
в огне святого Иоанна.
И над поверхностью земли —
как фимиам в Господнем храме —
невидимые корабли плывут
воздушными морями.
***
Ах, знаменитый бестселлер, листая который за ужином
вдумчивый биржевый маклер чешет затылок, меняясь в лице,
знакомясь с теорией мира, требующей трех с лишним дюжин
осей для пространства, зато не нуждающейся в творце!
«Ты уже прочла?» «Не отрываясь». «Да, в самом деле…
Даже мне, с моей школьной тройкой по физике… Этот еврей…»
«Англичанин», «…он правда прикован к креслу?» (Кивок.) «Еле-еле
говорит. Книги — диктует. Но — женат, и нажил троих детей».
Что ответить тебе, быстроглазый британский гений,
в инвалидной коляске, с атрофией лицевых
мышц? Я и сам, томящийся в клетке из трех измерений,
неуместен, как вывих, я сам в последнее время тих
и не слишком улыбчив, карман мой прорван,
всякие мелочи выпадают, а потом и не вспомнишь, что именно
потерял — красоту ли греческих формул,
или любовь к простору и времени? Не до оды мне, не до гимна —
и какие три дюжины! Одного, право, хватит с лихвою,
четвертого, чтобы жадным глазком заглянуть в разлом
дышащего пространства, туда, где пеньковой тьмою
схвачено мироздание, словно морским узлом.
…Теоретически, вылетев со скоростью света
В одном направлении, в конце концов прибудешь, как Магеллан
В отправную точку. Жаль, что не только сам ты за время это
Кончишься, но и вся вселенная. Так что подобный план
даже в случае расцвета звездоплавания не пригодится.
Браво, мудрый мой астрофизик. Но посоветуй все-таки, как
обнаружить его, четвертое? Пролетает черная птица,
вероятно, скворец, над весенней улицей. Ночь в руках —
гуттаперчевый шар, слюдяные блестки, а днем
стелется дым от сожженной листвы по окрестным дачам.
Пахнет корицею, мокрым снегом, терпким вином.
Словом, всем, чего не храним, а потерявши — плачем.
Перейти на страницу:
Изменить размер шрифта: