— Плохой совет, — иронизирую я.

Билл откидывает голову назад со смехом.

— На самом деле это был хороший совет. Да и цветы твои очень красивы. Их так приятно касаться.

Я хлопаю руками по бедрам.

— Неужели всем известно, что это я присылал ей цветы.

Он похлопает меня по плечу.

— Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять это.

Я вздыхаю, глядя на человека, которым восхищаюсь. Именно в этот момент я понимаю, что он заботится не только о своей дочери, но и обо мне. Он пытается защитить и меня. Человек, отец в нем, пытается помочь нам обоим стать счастливыми.

— И что же мне предпринять? — спрашиваю я.

Билл сжимает мое плечо крепче.

— Я хотел бы кое-что уточнить. Могу я задать вопрос? — я киваю, заранее страшась его вопроса. — Ребенок твой?

— Только если тест не докажет обратное, я отец. Но я должен получить согласие на этот тест, — я запускаю пятерню в волосы, видя, как челюсть Билла вытягивается.

— И когда это произойдет?

— Черт меня дери, если б я знал! — упс. Я не хотел ругаться при Билле. Я зажимаю себе рот ладонью, ища, как бы исправить сказанное. Здесь я пытаюсь быть открытым и честным, и даже пытаюсь произвести на Билла приятное впечатление, но вырвавшееся из моего рта, должно быть, сравнимо разве что с разрывом атомной бомбы.

Превосходно, Вайз! Просто прекрасно!

Билл ведет себя так, будто я не выдал ничего необычного.

— Я вижу!

— Нет, не видите, сэр! — заявляю я, повернувшись к нему. — У меня нет оснований не верить Оливии и мне не нужно подтверждение, что этот ребенок может быть моим. Но если я не смогу заставить ее пройти тест до рождения ребенка... — мои слова затихают. Нет простого способа сказать, что мой отец не доверяет никому и что он просит меня о тесте, что сродни приказу. Что я паршивая овца в семье. Быть рядом с Оливией, проходя сонограмму, и посещение вместе с ней всех врачей повергает меня в сильнейшую нервную дрожь.

Я глубоко вздыхаю, чувствуя легкое жжение в легких после выкуренной сигареты.

— Не важно, что покажет тест. Важно, как я отношусь к Микки. Я люблю ее с тех пор, как впервые увидел. Я даже не знал ее имени, но уже любил, сэр. Но за что-то же я расплачиваюсь. Не так ли? — тревожные нотки прорываются в моем голосе.

Билл кладет обе руки на мои плечи. Его глаза анализируют меня.

— Это произойдет, но знаешь, одной любви недостаточно.

— Нет. Я не верю в это. Мы были вместе. Были счастливы. Если бы Оливия первой не сбросила свою бомбу про беременность, мы бы сказали ей. Мы будем счастливы вместе.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что Маккензи не могла быть счастлива полностью, обманывая Оливию. Мы назначили встречу с ней на вечер в ресторане, чтобы рассказать о нас, чтобы быть честными с ней.

Глаза Билла сужаются.

— Ты говоришь, что Маккензи собиралась стать счастливой с тобой, даже если бы это навредило Оливии? Ты ничего не перепутал?

Я засовываю руки в карманы, пожав плечами.

— Я положительный.

Билл поджимает губы. Он покачивает головой в раздумьях, но так ничего и не произносит.

— Я знаю, как тяжело будет Маккензи причинить боль Оливии, но мы заслужили право быть счастливыми, даже если Оливии будет больно. Мы не сделали ничего плохого. Я никогда не любил Оливию, и мы расстались задолго до того, как я начал встречаться с Маккензи. Я знаю, что это походит на обман. Но это неважно, что я чувствую к Оливии. Я бы никогда не поступил так ни с кем, даже если это Оливия.

Я бы никогда не признался в этом за пределами моей семьи. Из-за двух трагедий в нашем прошлом. Первая трагедия касается потери моей дочери. И она худшая из двух. Ни один родитель никогда не должен становиться свидетелем смерти ребенка. Это жестокий урок природы. Второй был в том, что я надолго задержался возле матери моей дочери. Надолго после того, как эти отношения перестали существовать. Я познал предательство, измену. И как трудно после всего этого открываться кому-то вновь. Именно поэтому я не ухаживал за Маккензи, пока не порвал с Оливией.

— Это весьма похвально, сын, но каков твой план на эти выходные, чтобы Маккензи приняла тебя обратно. Что делать теперь? Что предпринять следующим? Никуда не денешься, Оливия по-прежнему беременна, и Маккензи находится в очень трудной ситуации.

— В трудной ситуации мы оба. Я люблю твою дочь, Билл. Этого не изменишь. Но если ребенок в самом деле мой, тогда я сделаю доброе дело и стану самым лучшим отцом.

Горделивая улыбка расплывается по лицу Билла.

— Твой отец хорошо тебя воспитал.

Я смеюсь. Ничего не могу с собой поделать. Если бы он только узнал моего отца, он бы подумал по-другому.

— Мой отец не согласится с тобой. Он надеется на мое исправление, и что я женюсь на Оливии.

— Это немного старомодно, но я вижу, тут он смотрит вперед.

— Нет. Я отказываюсь. Это не было бы справедливо. Да и не будет правильным, для тех, кто вовлечен.

Билл хлопает меня по спине.

— Я и не говорил, что ты должен. Я просто сказал, что понимаю его намерения.

Я могу верить ему. Нет ничего предосудительного в его тоне. Он просто говорит, как есть.

— Дрю. Меня мучает еще один вопрос. Что ты будешь делать, если Маккензи не согласится? Если не захочет быть с тобой? Что тогда?

Я замираю. Леденею внутри. Такая простая мысль просто не приходит мне в голову. Я-то собираюсь стать для нее рыцарем в сверкающих доспехах, прискакавшем за ней на белом коне. А оказывается, сказка затмила мой разум. Я сглатываю противный металлический привкус с языка. Засовывая руки в карманы, я гляжу Биллу в глаза.

— Тогда я позволю ей уйти.

— Просто так? Никакой борьбы? Просто позволишь уйти и все?

— Билл, мой приезд сюда — это борьба за нее. Если она захочет расстаться со мной, я уйду. Но уходить я буду с высоко поднятой головой, зная, что сделал все возможное для примирения.

Билл пристально наблюдает за мной. Его глаза приобретают странный голубой оттенок в лунном свете, но за ними скрывается истина, и этим я восхищаюсь.

— Ну, тогда это все, о чем мне нужно было знать. Я не говорю тебе, что будет легко. Моя дочь упряма, прямо как ее мать. Особенно когда ей больно. Но если ты сможешь растопить эту атмосферу отчуждения, возникшую между вами, считай, у тебя есть мое благословение. Бог тебе в помощь, сынок. Именно Его помощь тебе и понадобится, — он хлопает меня по плечу, посмеиваясь.

— В самом деле? Ты даешь мне свое благословение? — мысль кажется мне абсурдной. Если бы моя дочь сбежала от парня, причинившего ей боль, я бы оторвал ему яйца и скормил бы их ему.

«Мне всерьез нужно перестать перекидывать мячик», — размышляю я про себя.

— Ты уверен, что не хочешь пристрелить меня? — уточняю я.

Лоб Билла и уголки губ прорезают глубокие морщины, когда он хохочет.

— Дрю, если бы я хотел пристрелить тебя, пристрелил бы еще в магазине.

Раздвижные стеклянные двери разъезжаются. Свет льется из кухни, освещая остановившуюся в дверях Маккензи.

— У вас все в порядке? — глубокий южный акцент появляется в ее голосе, посылая восхитительные волны желания бежать по моим жилам. Я могу поклясться, что ее акцент стал еще тягучее по возвращении домой в Техас, и я еще больше люблю ее.

— Да, Мик, все хорошо. Я просто показывал Дрю работу, которую проделал во дворе.

— Мхм, — бормочет она. Ее глаза скользят между нами, пока она закрывает двери за своей спиной. — Если я проверю цветочный горшок, я не рискую найти в нем окурки?

Билл смеется, обнимая ее за плечи, и целует в висок. Мягкий румянец расцветает на ее щеках, заметный даже в бледном свете. Я завидую близости Микки с отцом. Я никогда не знал, что это такое. Все что я могу сказать об отношениях между мной и отцом, это то, что я его боюсь.

Такое чувство, что я просто гость на чужом празднике жизни. Я увеличиваю расстояние от них, двигаясь в сторону входа в бассейн. Эти двое мягко смеются чему-то своему, раздвижные двери открываются и снова закрываются. Я остаюсь один.