— Так это все? Все, что ты хочешь мне сказать после отправки того поросячьего сообщения? Прощай?

Я останавливаюсь и стою к ней спиной. Нет сил сейчас смотреть ей в лицо. Не сейчас, когда я внутри разваливаюсь на части. Я пожимаю одним плечом:

— А ты что-то еще хотела услышать?

Она фыркает:

— Ничего. Уже ничего.

Я поднимаюсь на тротуар. Каждый шаг дается мне с трудом. Такое чувство, что моя обувь весит центнер.

— Да знаешь, что. Просто уходи. Это у тебя лучше всего получается, — заявляет она.

Я останавливаюсь как вкопанный, застыв на месте. Вся боль, которую она причиняет, гнев, что отказывается утихать, глубокое отчаяние от чувства неимоверного одиночества вдали от нее выливается в приступ неконтролируемой ярости. Я поворачиваюсь на пятке, вдавив каблук в асфальт. Отталкиваясь от тротуара, я подхожу к ней, сокращая расстояние между нами. Наклонившись вперед, я показываю ей свое истинное лицо в данную минуту. Глядя ей в глаза, я хочу ненавидеть ее. Я должен возненавидеть ее, но, глядя в ее глаза так близко, любовь затапливает меня. Но все же гнев сейчас более сильная эмоция, испытываемая мной:

— Да как ты смеешь? — выплевываю я. — Я никогда не убегал от нас, Маккензи Эванс! Никогда! Ты, единственная, кто это сделал. Ты боишься любить меня. Ну а я устал бегать за тобой. Я не могу так больше! Ты хочешь вычеркнуть меня из своей жизни, ну так, пожалуйста.

Она прижимает ладонь ко рту:

— Я оставила тебя? — переспрашивает она. — Так ты думаешь, это я виновата?

Я провожу рукой вокруг, показывая на огромный пустырь, находящийся в Амарилло, штат Техас:

— Мы здесь, не так ли? И это явно не Флорида.

— Скажи мне кое-что, Дрю, — едва слышно шепчет она.

— Что? — рычу я, ударяя руками по бедрам.

Её большие голубые глаза поднимаются, чтобы встретиться со мной взглядом. Буря вокруг нас такая же, что бушует сейчас в ее глазах.

— Ответь мне на один вопрос: зачем ты вообще сюда приехал?

— Я думал, это и так очевидно. Я приехал, чтобы вернуть тебя назад.

Она качает головой.

— Другими словами, ты не мог допустить и мысли о потере. Великий Эндрю Вайз не может проиграть!

Я делаю шаг назад, слишком ошеломленный ее отповедью. Так вот каким она видит меня. Мне становится дурно.

— Я... хм... вау! — вздрогнув, я запускаю пятерню в свою и без того растрепанную шевелюру. — Так вот во что ты в действительности веришь? Что ты какой-то приз для меня?

— А разве нет?

— Абсолютно нет, — мой ответ следует быстро и точно.

— Во что же я должна верить, Энди? Ты обвиняешь меня в попытке бегства, когда ты сам бросаешь меня.

— Извини, что ты сказала? — но это невозможно. Я никогда не бросал ее. Она это всё, в чем я нуждаюсь. Что заставляет её думать, что я оставил ее? Я закрываю глаза, пытаясь осмыслить ее слова. — Когда это я оставил тебя? — она качает головой, как если бы я поглупел настолько, чтобы перестать понимать происходящее.

— Так скажи мне, Маккензи? — прошу я. — Когда это я оставил тебя? — в моем голосе прорывается злость.

Маккензи прикусывает нижнюю губу, покачивая головой терпеливо.

— Это больше не имеет значения.

— Но это важно для меня.

Маккензи вонзает пальцы во влажные волосы, отодвигая их с лица.

— Ты помнишь тот вечер, когда Лив рассказала нам о ребенке? Ты оставил меня там, Энди, одну. Я была вынуждена утешать ее, пока она горевала посреди ресторана. Мне приходилось выслушивать ее, когда весь мой мир рушился вокруг меня. Но я делала это для тебя. Потом в течение целой недели я пыталась дозвониться до тебя и отправляла тебе сообщения. Я подумала, что тебе нужно время и свободное пространство, но, когда ты назвал меня Лив, я поняла, что ты прощаешься со мной. Пришлось отправить тебе прощальное смс. Лишь оно заставило тебя ко мне примчаться.

Как это ни странно, я могу ее понять. Мне ведь понадобилось написать ей прощальное смс, чтобы она пришла ко мне сегодня. Я не знаю, что на это ответить. Ничего нельзя возразить. Извинений недостаточно. Все это время я думал, что она оставила меня, потому что залетела Оливия. Но мне, ни единого разу не пришло в голову, что мои действия она расценит как попытка оставить ее. Чего она не понимает, так это то, что я никогда ее не оставлю. Из-за новости о ребенке я вернулся к своим старым привычкам. Как мне заставить ее понять последствия от новости Оливии? Она ведь не просто разрушила мои планы на Маккензи, она еще и отправила меня обратно в пучину отчаяния, из которой я с таким трудом карабкался столько лет.

— Все не так, как ты думаешь, — отвечаю я.

— Нет? Тогда ты почему смылся сегодня утром? Ведь ты пообещал мне остаться. И тут я обнаруживаю, что тебя и след простыл. Это ведь не Джеки открыла мне, что я так боялась сегодняшнего утра. Это было ее знакомство с нами. И тут — бац! — декламирует она. — Я знала, что будет большой ошибкой спать с тобой прошлой ночью. Но я не знала, насколько. Просто, я подумала, если мы проведем время вместе, мы все выясним. Это была откровенная глупость с моей стороны.

Она двигается к дверце автомобиля, положив руку на ручку:

— Возможно, ты и прав. Все мы когда-нибудь причиняем друг другу боль. Наверное, мы просто не подходим друг другу.

— Ты неправильно думаешь, — тупо повторяю я снова.

Есть несколько вещей, о которых я знаю и в которых полностью уверен в этой жизни. Первое: правда всегда тяжела. Второе, ложь неизменно выплывает наружу. И третье, как бы быстро человек не убегал от своего прошлого, оно все равно настигает. Мое прошлое, наконец, настигло меня.

— Я собираюсь уйти, Дрю. Безопасного тебе полета до Бостона, — она протягивает руку.

Мое сердце застревает где-то в горле. Горе мое такое огромное, что может целиком затопить меня.

— Ты не понимаешь. Я ушел не от тебя. Я ушел от нее. Мне пришлось уйти от нее, — слезы градом текут из глаз. Это как раз тот момент, которого я ожидал с таким ужасом. Я ведь знал, что он неизбежно настанет. Но я никак не ожидал, что он будет таким.

Маккензи наклоняет голову вбок. Решимость уйти от меня ясно читается на ее лице:

— Уйти от кого? От Оливии?

Я прикрываю лицо руками. Рыдания прорываются из груди. Я ненавижу плакать, но держаться больше нет сил.

Маккензи берется за мои запястья, отстраняя руки подальше от лица:

— Что ты скрываешь от меня, Энди?

Слова вырываются прежде, чем я успеваю их обдумать.

— Я не тот, кем ты меня считаешь. Я сделал кое-что ужасное в своей жизни, и, боюсь, если ты узнаешь об этом, ты меня возненавидишь.

Маккензи несколько раз моргает в замешательстве.

— Да что ты натворил?

Дрожащие нотки сквозят в моем голосе, пока я говорю:

— Я убил свою дочь.

Всполошившись, Маккензи выпускает мои руки и отходит от меня.

— Ты — что? — переспрашивает она. Страх заменяет злость в ее глазах. Впервые она видит перед собой меня, реального, монстра, каким я являюсь. — Ты ведь ничем не навредил Оливии? О, Боже. Я знаю, что ты не очень обрадовался беременности Оливии, но никогда не думала...

Я хватаю Маккензи за руку. Она делает судорожные, безуспешные попытки освободиться.

— Нет. С Оливией и ее ребенком все в порядке. Я говорю о другом.

Маккензи расслабляется и прекращает безуспешные попытки вырваться.

— Ох. Ну, тогда ладно. Хотя не понимаю, о чем ты говоришь, — ее замешательство отчетливо сквозит в голосе.

Я глубоко вздыхаю и отпускаю ее.

— Не можем ли мы зайти внутрь? Это довольно долгая история и я хочу рассказать ее тебе наедине.

Она оглядывается вокруг и видит детей, выходящих из клуба «Пятница». Мои страдальческие глаза встречаются с ее. Я вижу, как она обдумывает сказанные мною слова. Миллион мыслей сразу проходит через ее голову. Мне думается, что она сомневается, ослышалась ли она, когда я говорил о ребенке. Нужно все же закончить разговор.

Пока мы ссорились и выясняли отношения, дождь заканчивается. Теперь под порывами ветра только капельки влаги падают с листвы деревьев. Мы молча стоим в прохладной ночи, пока Маккензи принимает решение, дать ли мне еще один шанс. Это не займет много времени. Она осторожно прижимает пальцы к уголкам моих глаз. Что бы она ни собиралась найти в них, я уверен: она находит это. Она выпускает мое лицо и говорит: