Где-то далеко, на темной ночной автостраде, с урчаньем пронеслась поздняя машина. Я сделала шаг, чтобы отойти от камина, и Джоан быстро повернулась ко мне.

— Не знаю, как получилось, что я вам все это рассказала. — Она вытерла глаза платком, обшитым кружевами. — Я не должна была этого делать. К тому же вы, наверное, очень устали. Но может быть, вы еще немножко посидите? — Она попыталась улыбнуться. — Сейчас не так поздно… Может быть, хотите чего-нибудь выпить? Виски? Шерри? Джин? — Она опять заплакала.

Была уже глубокая ночь, когда я, наконец, простилась с Джоан и пошла в отведенную мне комнату.

Сняв туфли, в одних чулках, я стала подниматься наверх по узкой деревянной лестнице; ступени поскрипывали под моими ногами. Большой дом был наполнен маленькими ночными звуками: тиканьем часов, воздушным звоном падающих в ванной капель, редким, слабым потрескиванием дерева…

Сверху я увидела, как прошла по коридору в свою спальню Джоан, неестественно прямая, с окаменевшим лицом, точно призрак в вечернем платье. Послышался скрип захлопнувшейся двери. И снова с волшебным музыкальным звоном закапала в ванной вода.

Моя спальня оказалась небольшой квадратной комнатой с двумя окнами. Окна были распахнуты настежь, и прямо на меня с громадного неба смотрела холодная граненая звезда.

Слева возвышалась старинная высокая кровать с витыми деревянными колонками и стопкой положенных друг на друга тонких шерстяных одеял, заправленных на ночь конвертом. Свежие блестящие простыни пахли лавандой. Кровать была очень большой: она занимала добрую треть комнаты. Я села на нее — ноги уже меня не держали, — и она мягко подалась, почти поплыла, словно лодка.

Так я сидела довольно долго, раздумывая над всем, что увидела и услышала в эту странную, бесконечно длившуюся ночь. Потом начала разглядывать комнату и все, что в ней находилось.

Прежде всего я увидела боксерские перчатки.

Они висели на гвоздике над дверью — коричневые, чуть примятые перчатки для боксера легкого веса. В комнате, как бывает обычно в американских спальнях, мебели стояло немного. У окошка виднелось ковровое кресло-качалка, рядом — столик, на котором лежал журнал в яркой обложке с загнутыми, пожелтевшими, словно обожженными, углами страниц. На стене висел портрет какого-то улыбающегося сенатора со старой предвыборной надписью: «Мне нравится Фрэнк!» Дальше я увидела фотографию, снятую, вероятно, на пикнике: компания белозубых парней и хорошеньких смешливых девушек сидела на поваленном у озера дереве. Потолок в комнате был скошен, словно в мансарде; в углу стоял деревянный сундучок: в таких сундучках часто хранят коньки, лыжные свитера или мячи для баскетбола.

Комната была непохожа на безличную, часто пустующую спальню, предназначенную только для гостей: она хранила отпечаток чьей-то жизни. И вдруг я поняла, кому принадлежала эта комната.

В ней жил раньше Джеффри. Это была его комната. В ней жил раньше Джеффри, младший сын Джоан.

Мысль эта настолько меня ошеломила, что я позабыла о сне.

Вскочив с кровати, я подошла к окну.

Внизу чернели кроны деревьев, слабо покачиваясь от ветра. По тропинке, блеснув глазами, прошла кошка. В листве сонно заворочалась птица. А я все сидела на подоконнике и смотрела в темноту.

Когда я наконец легла, начало светать.

Проснувшись, я услыхала внизу голоса.

Перегнувшись через перила, я увидела переднюю, наполненную солнцем. На крючке висел плащ и уже знакомая мне измятая шляпа: очевидно, хозяин дома еще не уехал.

Попятившись, я вернулась назад и открыла дверь в ванную. Там висели на фаянсовых крючках сиреневые, розовые и желтые полотенца, пушистые, точно взбитые белки, а в углу голубел облачно невесомый купальный халат.

Наконец я услышала, как прогремели внизу быстрые шаги и хлопнула входная дверь. Из окна была видна стоящая у крыльца большая серая машина: она выехала сквозь ворота на дорогу и тотчас же скрылась.

Когда я спустилась вниз, Джоан, одетая в элегантный утренний туалет, сидела одна за столом и ела ложечкой сваренные всмятку яйца, выпущенные в круглую чашку. Умело положенная косметика сделала ее лицо свежим, но веки были красными и тяжелыми. Граненая ложечка чуть вздрагивала в ее руке.

— Надеюсь, вы хорошо спали. Вам кофе или чай? — сказала Джоан приветливо. — Если хотите, после завтрака я покажу вам нашу усадьбу…

Теплое утро было ослепительно. Пройдя по аллее, мы вошли в большую конюшню. В денниках стояли восемь лошадей, одна краше другой. Переступая на тонких, породистых ногах, они беспокойно и нежно вытягивали узкие головы. Пол конюшни был чист, как в бальном зале. Возле каждой лошади висели умывальник и полотенце.

— Это лошади моего мужа, — сказала Джоан равнодушно, и мы вышли.

Через сад она повела меня к стоящему в глубине флигелю и открыла дверь. Запахло свежим деревом, перьями и еще каким-то незнакомым запахом. Весь флигель был заполнен чучелами птиц: птицы сидели на подоконниках, на столах, висели на обрубленных ветках, крепко вонзив в дерево мертвые когти.

— Это чучела, которые собирает мой муж, — не глядя, сказала Джоан.

Садовник в кожаном жилете подстригал газон, он катил впереди себя маленькую красную косилку, точно детскую коляску. На лужайке цвели желтые розы. Другой садовник окапывал яблони.

— Я прошу Арчибальда, чтобы мы уехали отсюда, — сказала Джоан горестно. — Зачем нам этот огромный старый дом, эти пустые комнаты? Ведь нас только двое. Если не считать воспоминаний, — добавила она чуть слышно.

— Доброе утро! — сказал садовник, выпрямившись, и Джоан кивнула головой.

— Но Арчибальд не хочет, — медленно произнесла она. — Он родился в этом доме, здесь родились его отец и сын. Он не позволяет мне уехать отсюда. — Она отвернулась.

На дороге у ворот смирно стоял маленький «форд» — это приехали за мною друзья.

— Как поживаете? — закричали они хором, и я обрадовалась, увидев их веселые загорелые лица.

Спустя полчаса я уже сидела рядом с ними на переднем сиденье машины, где мы уместились все втроем, точно на школьной парте.

В роще изо всех сил пели птицы. Быстрые облака плыли по небу. Шумно разговаривая, мы ехали по залитой солнцем дороге. Сзади послышался грозный приближающийся свист, словно летел снаряд. И тотчас же длинный синий «шевроле» обогнал нас.

За рулем сидела Джоан в маленькой шляпе и собольей пелеринке.

Она гнала машину, словно торопилась как можно скорей оставить позади все: красивый подстриженный сад, чучела мертвых птиц, пустые комнаты, дом, который назывался «Веселое утро», — пустой холодный дом, где она жила вдвоем со своим горем, рядом с грубым и равнодушным человеком.

Джоан помахала мне из машины рукой, и «шевроле» быстро превратился в туманную темную точку вдали.

Потом исчезла и точка.

Первым пришел садовник Карась.

Звонок над калиткой дрогнул, и горбатенький Карась в тяжелых чёботах и большом зеленом фартуке вкатил тележку. Он оставил на крыльце пучок свежего крепкого салата, немного цветов и ушел, толкая перед собой тележку, пахнущую тмином и геранью, так топоча своими чёботами, словно это шагал великан, а не маленький человечек с худой, тонкой шеей.

Потом пришла жена кузнеца — толстуха в широченной кофте. Она забрала уже приготовленную для нее под старым тисом корзинку с яблоками, которые осыпались с деревьев за ночь, и, уходя, столкнулась в калитке с почтальоном. Почтальон — широкоплечая серьезная женщина в очках — прошла прямо в переднюю, положила на стол пачку писем, газеты, аккуратно отсчитала бумажные кроны и тоже оставила их на столе, придавив столбиком никелевых монет.