Она закрыла чемоданчик и села за стол. Красивая племянница, прикусив губу, внимательно поджаривала в тостере хлеб. В открытое окно лилось осеннее тепло. Милада сидела за столом, выпрямившись, чужая среди своих. И снова Ольга узнала невидимую стену горя, которая может вдруг отгородить человека от всего мира.

…Сколько раз потом Ольга вспоминала эти дни! И всегда ей казалось, что они слились в один огромный день, полный страха, надежды и нескончаемого ожидания.

Вот она сидит у дверей палаты в то время, когда Милада осматривает Сергея, — сидит и ждет ее решения. И вот она снова сидит и ждет, но теперь уже в другом коридоре больницы.

По коридору снуют санитарки и сестры, проходят, переговариваясь, врачи. Справа закрытая дверь, и за нею — ход в операционную.

Там, на столе, лежит распластанное, неподвижное, почти бездыханное тело с вскрытой грудной клеткой. Отогнутые вверх ребра торчат, словно оперение огромной птицы. Это — Сергей, ее брат. Милада его оперирует.

Ольга смотрит на людей в белых халатах, идущих оттуда, с другого конца коридора. Ей кажется, что все они чем-то встревожены, и она с ужасом вглядывается в их лица. Она силится представить, что сейчас происходит в операционной.

Сколько раз в своей жизни она сама стояла у этого стола, подавая инструменты хирургу, сколько раз видела этот ровный, беспощадный, лишенный теней свет, заливающий операционное поле…

Но тогда все было по-другому. Она помогала спасти жизнь раненого, она заботилась о нем, делала для него все, что в ее силах. И все-таки это было по-другому. А сейчас это Сережа. Его кровь, его жизнь. Сережа, единственный брат.

Она силится представить, что происходит сейчас в операционной. Силится представить — и не может. Ничего больше не может. И ждать тоже не может. Может только умереть, чтобы Сергей остался жив. Но сейчас это ничего не значит.

И вдруг дверь в другом конце коридора открывается.

Входит кто-то, кого Ольга не знает.

Кто-то незнакомый, высокий, сильный, идущий быстрой, уверенной походкой. Этот кто-то движется к Ольге, и она ощущает плывущий к ней сухой горячий ток энергии и силы. Неизвестный ей человек одет в белый халат, голову его покрывает шапочка, на лице марлевая маска. Рука, с которой уже снята резиновая перчатка, сдвигает маску вниз.

Это Милада.

Она молчит и тяжело дышит, смотря прямо на Ольгу.

И Ольга встает и смотрит на нее, прижав обе руки ко рту. Ольге кажется, что она стоит так всю жизнь, смотря в это усталое, сильное, чужое лицо, не смея спросить, ме смея угадать.

Стоит и ждет.

Наконец она снова садится на стул и начинает плакать. Она плачет счастливо, безудержно, громко, как плакала только в детстве, не в силах удержаться и не стыдясь своих слез.

А Милада стоит над ней и гладит ее по голове. Точно девочку.

Вот как все это было.

Вот как бывает на свете.

Весна в этом году пришла рано, воздух был легок, свеж и пахнул морем, как бывает иногда ранней весной, даже если море очень далеко, а вокруг только холмы да леса. Садовник Карась возился у парников; он стоял спиной к калитке, в зеленом фартуке, завязанном крест-накрест на горбатой спине. Краснощекая Милена Дворжакова, почтальон, проехала мимо на велосипеде и не узнала Милады. Она проехала, даже не повернув головы, крутя педали своими мускулистыми ногами в войлочных башмаках, а Милада смотрела ей вслед, и ей казалось, что мимо промчалась тень, пришедшая совсем из другого мира, в котором она, Милада, когда-то жила.

Вместе с Ольгой и Сергеем Милада медленно шла по теплой от весеннего солнца дороге Бернартова. Сергей словно вырос за время, что прошло после операции, раздался в плечах, но все еще был очень худ. Коротко остриженные волосы, торчащие щетинкой на круглой голове, делали его похожим на школьника.

Они дошли до двухэтажного дома из красного кирпича, остановились и сняли с плеч рюкзаки. По каменному забору вились длинные ветви глициний и дикого винограда. Ставни не были закрыты, за стеклами, как всегда, белели занавески. Но пустынный холодок, веющий от запыленных окон, говорил, что в доме давно никто не живет.

«Как ты решилась, Милада, как могла? — думаю я, снова и снова вспоминая рассказ Милады об этом дне. — Откуда ты нашла в себе силы прийти туда?»

Но вот повернулся ключ, заржавленный замок калитки заскрипел, звонко щелкнула щеколда, словно вскрикнула, словно окликнула Миладу по имени. И старый отчий дом принял путников под свой кров.

В комнатах было куда холодней, чем на улице. Пахло промерзшим камнем, отсыревшей тканью, чем-то чужим и угрюмым, словно милые запахи дома навсегда ушли вместе с теми, кто жил здесь. Милада как вошла в дом, так и остановилась посреди комнаты, держа в руке рюкзак, будто окаменела. Ольга стояла рядом с ней.

Но Сережа сразу же принялся за работу.

Он разыскал в коридоре под лестницей сложенные горкой, напиленные дрова и затопил печь. Он проверил мотор старенькой помпы, установленной в кухне еще отцом Милады, включил его, и насос заработал, забормотал что-то себе под нос, как домашний сверчок. В кране фыркнула вода; взрывались искрами дрова в печке; из щелей полз синеватый дым очага.

Сергей наводил в доме порядок, как положено мужчине. Он поставил на стол в кухне толстые фаянсовые тарелки, вынул из рюкзака большой кусок копченой грудинки и флягу со сливовицей — щедрый дар соседа по палате. Теплые клетчатые башмаки, найденные им в передней, стояли у маленьких окоченевших ног Милады смирно, как зайцы. С улицы ворвался ветер, надул белые занавески. И отчий дом, наполнившись живым дыханием, закряхтел, ожил и снова тронулся в путь, точно старый крепкий корабль.

Милада вышла в сад.

В каждой луже, в каждой капле, дрожащей на ветке, отражались серебро и синева. Травинки, острые, как язычки пламени, лезли из каждой щели между камнями, из каждой поры земли; лужайка перед домом слепила глаза молодой зеленью. Сад сиял и блистал, словно никогда не было в нем того ужасного часа, и Милада, оцепенев, смотрела с порога на это бесстрашное юное торжество весны.

…И вот уже весь дом прибран, в протопленных комнатах приготовлены постели, за окнами блестит молодая холодная луна. Все устали после уборки, всех клонит ко сну. Ольга как добралась до постели, так и уснула, обхватив руками подушку. Сережу разморило от весеннего воздуха, глаза его слипаются, его пошатывает, как пьяного.

— Иди спать! — прикрикнула на него Милада. — Только не спорь, пожалуйста! Помни, что ты обязан слушаться меня, как врача.

Наконец как будто лег спать и Сережа, — в его комнате тишина. Милада сидит в своем старом кресле, обхватив колени руками.

У постели горит маленькая лампа под клетчатым абажуром, как горела всегда. В углу на крючке висит голубая пижама Иржи; на столике, как и раньше, ящик с шахматами. Радбор любит играть в шахматы с матерью. Ох, до чего он азартен, этот мальчуган, как не терпит он проигрыша, как волнуется из-за каждой отданной фигуры!..

И вдруг Милада понимает, что думает о сыне, о муже, о дочери, как о живых.

— Прости меня, Иржи! — молит она, уставившись в полутьму, сжимая холодные руки. — Прости, что я осталась жива! Как могу я жить без вас, дышать без вас, видеть солнце без детей, без тебя? Прости, прости меня, Иржи…

Она говорит вслух, глядя в темноту сухими глазами, раскачиваясь в кресле, точно от нестерпимой боли.

Раздается осторожный стук, дверь за ее спиной открывается.

На пороге стоит Сережа, босой, в военных брюках и рубахе.

— Вы еще не спите? Понимаете, и я никак не могу уснуть… — бормочет он, хотя глаза его слипаются. — Может быть, сыграем в шахматы?

Милада молчит и смотрит на него.

— Садись, — наконец говорит она. — Садись, сыграем с тобой в шахматы, если уж тебе так хочется.

А теперь я расскажу о том, как Милада встретила Джекки Глина в первый раз. Это было в старом замке неподалеку от Праги.