Проехали мимо самосвалы, их грохот заглушил беседу. Милада видела, как двигались Сережины губы, как он жестикулировал и вдруг озадаченно всплеснул руками. Потом он улыбнулся. Все это походило на кадры немого фильма. И опять, хотя Милада не могла разобрать ни одного слова, она по выражению лица Сережи безошибочно поняла его состояние, поняла, что он добился того, о чем просил.

Сережа подошел к ней и сел рядом, переводя дух. Вид у него был победоносный, хохолок на макушке воинственно торчал.

— Сейчас погуляем в парке культуры, — успокоил он Миладу и вытер лоб платком. Видно, беседа не так-то просто далась ему.

— Я еще тут посижу, — торопливо сказала она. — А ты поди, поди, Сережа, у тебя дела… Я посижу, мне здесь очень приятно сидеть.

— Никуда я от вас не уйду, — решительно сказал Сергей, и его тут же окликнул высокий плечистый парень с недовольным выражением лица.

— Извиняюсь, можно тебя на минутку? — спросил парень. — Я, между прочим, насчет занятий. Если уж заниматься, понимаешь, так заниматься! Надо хорошее помещение достать, книгами, понимаешь, обеспечить. А вы что?

— Слушай, Кулагин, — сказал Сергей, помолчав. — Ты знаешь, что тебя ребята не хотят в нашу бригаду принимать?

— Почему это? — хмуро и недоверчиво спросил Кулагин.

— За нахальство, — спокойно сказал Сергей, и Милада с удивлением покосилась на него. — За похвальбу. За то, что все время что-то требуешь, а сам ни для кого пальцем не пошевелишь. Понятно?

— Здравствуйте! — сказал Кулагин с подчеркнутой развязностью. — Что ж я, хуже вас работаю, по-вашему?

— Может, даже и лучше. Только хочешь так на свете прожить, чтобы все за тебя, а ты ни за кого. Без души хочешь прожить. А это, брат, не выйдет.

— Здравствуйте! — повторил Кулагин, но уже поскромнее. — Ты это из газет говоришь, что ли? Так я газеты тоже читаю, грамотный. А не хотите меня брать в бригаду — вам же хуже! Я по три нормы выполняю, это вам не кошка чихнула. Пожалеете.

— Слушай, Кулагин, — сказал Сергей, с интересом глядя на парня. — Ты как полагаешь, человеку только нормы нужны, и все? Выполнил три нормы — и входи в коммунизм, пожалуйста, больше ничего не требуется. Так?

— Ты меня не учи, — сказал Кулагин не очень твердо. — Учитель какой нашелся. Больше всех ему надо.

Сергей промолчал.

Кулагин откашлялся, закурил папиросу и отошел, всем своим видом стараясь показать, что дальнейший разговор его не интересует. Но он не уходил, а только потоптался на месте и стал читать афишу.

— Пошли, мама Милада… — Сергей встал.

Но Милада видела, что и ему не хочется уходить.

Они стояли — худощавый, тонкий, как прутик, Сергей и этот плечистый верзила, — словно привязанные друг к другу невидимой нитью. Сергей даже повернулся к Кулагину спиной. Но ни один из них не трогался с места.

Первым не выдержал Кулагин.

— Слышь, Сергей… — сказал он и двинулся к нему. — Слышь, Серега…

Они отошли к фонтану. И тотчас же заговорили оба, сразу, быстро, перебивая друг друга. Потом Кулагин замолчал, и говорил только Сергей, лицо у него было сердитое, взволнованное, а Кулагин стоял молча и крутил ногой в новеньком желтом башмаке. Потом опять заговорил Кулагин… Наконец оба они умолкли и несколько минут молча смотрели друг на друга, взъерошенные, запыхавшиеся, словно только что пробежали бегом километра три. Кулагин попрощался, неловко глядя в сторону, и ушел. Шагал он медленно, и Милада подумала, что он вовсе не такой высокий и плечистый, каким показался ей вначале.

А Сергей еще остался у фонтана. Лицо у него сейчас было не сердитое, а сосредоточенное, задумчивое. И тут же, едва он двинулся к скамье, на которой сидела Милада, возле него, соскочив с велосипеда, вырос русый паренек в клетчатой рубашке, с загорелым открытым лицом и удивленно приподнятыми бровями. Паренек ринулся к нему и с ходу начал что-то рассказывать, словно только и ждал этой минуты…

«Мне просто повезло, что я пришла сюда с Сережей! — подумала Милада, глядя на них. — Не бродила по берегу, а оказалась на быстрине… Конечно, сразу не разобраться в этой огромной, сложной жизни, что мчится рядом. И все же… С каким жадным доверием смотрит этот мальчик на Сережу! Интересно, что он ему рассказывает? А сам Сережа… Как он слушает! Вот он нахмурился, — продолжала размышлять Милада, наблюдая. — Вот удивился. А сейчас смеется! Отец говорил, что может безошибочно определить человека по его улыбке. Интересно, что он сказал бы о Сереже? Боже мой, у него слезы текут от смеха! Как у маленького. Ведь это счастье — уметь так смеяться…»

Поток людей уже не был таким густым, он постепенно мелел, точно река. К бензиновому дымку, к аромату левкоев, растущих на клумбе у фонтана, примешивался запах жареного лука, укропа, горячего борща, веющий из распахнутых окон: шахтеры садились ужинать. Солнце с южной быстротой стремилось к закату. А мальчик в клетчатой рубашке все стоял возле Сергея. Тот уже не смеялся, а слушал, что ему рассказывал мальчик, слушал так сосредоточенно, так серьезно, словно важнее дела не было для него сейчас на земле. «Сколько раз я старалась представить, что стало с Сережей за эти годы… — продолжала размышлять Милада, глядя на них. — Если честно сознаться, я была огорчена, что он на такой незаметной работе. Я мечтала: он уедет в Москву, кончит институт, будет конструктором… А он остался здесь. Маленький, неприметный город, его и на карте-то нет… И вот… За эти годы все, что было заложено в его душе, проявилось, точно на негативе. Сколько он вмещает в своем сердце чужих забот, чужих тревог, чужих судеб…»

Милада глубоко вздохнула.

Она сидела, отдыхая, откинувшись на спинку скамьи. Заходящее солнце било в лицо, она медленно надела темные очки. И тотчас же весь мир вокруг стал мягким, зеленоватым, словно она глядела на него сквозь тихую воду. Высокая женщина с загорелой шеей переводила через дорогу детей в фартучках, с одинаковыми белыми колпачками на головах. Не торопясь, степенно, вышли на прогулку два старика, прямые как штыки, в начищенных сапогах и выутюженных шахтерских куртках такого покроя, такой уже не носили молодые. Громыхая, проехали обратно пустые самосвалы, оставляя за собой душную горячую волну.

Потом наступила тишина.

И тут стало слышно, как щебечет фонтан.

Струя была тонкой, легкой, и все же она звенела, ударяясь о каменное дно, щебетала, точно малиновка. И, внимая ей, Милада вдруг вспомнила голоса всех фонтанов, которые слыхала когда-то.

Она вспомнила литую, шумную воду фонтана Треви, и римских мальчишек, смуглых, худых и крикливых, точно сороки, и толстого священника в черной сутане и круглой плоской шляпе, едущего на мотоцикле мимо фонтана, и высокое небо Рима над куполами.

Она увидела площадь Согласия в Париже, в воскресенье, когда все фонтаны освещены и сверкающие их струи играют на фоне розово-серого парижского неба, пепельных зданий и арок. Бульвары охватывают Париж, точно зеленое ожерелье, и по бульварам течет бесконечный, неторопливый поток машин, а в кафе, за столиками, вынесенными на тротуар, часами сидят веселые парижане — и худые, подкрашенные старухи, которым уже некуда спешить, и молоденькие влюбленные, которым незачем торопиться. Они сидят и смотрят на улицу, точно зрители на сцену.

Когда-то и Милада сидела там рядом с Иржи, а потом они медленно шли через весь Париж. Наступила ночь, у церкви Мадлен суетливый старичок в старомодном костюме торговал засахаренными каштанами в маленьких пакетах. Потом они оказались на рынке Аль и увидели, как по переулку шли рослые мясники в окровавленных белых куртках с высокими нарукавниками, точно гвардейцы после битвы, а за ними, вытянув длинные морды и вдыхая запах крови и мяса, тянулись худые, нищие рыночные собаки.

…Тополек фонтана на площади звенел и гнулся. На побледневшем небе, застенчиво помаргивая золотыми ресницами, выглянула первая звезда. С приближением вечера левкои на влажной клумбе запахли страстно, могуче, словно набрались живой силы.