Тут Леля снова — в который раз за эту ночь! — повела пассажиров к самолету.

Первой она усадила молодую мать и помогла ей уложить малыша в сетчатую люльку, укрепленную перед креслом. Ребенок уснул, строго нахмурив брови, словно сердился, что уже не видит всего интересного, что происходило вокруг.

А мир, окружавший его в тот час, действительно был прекрасен.

Розовый, теплый свет тронул край неба, и лишь последняя звезда блестела одиноко и удивленно. Вдалеке горели огни Москвы. Медленное, как бы дымящееся их свечение уже не разливалось заревом, охватывая половину небосвода, а теплилось у горизонта. Все меркло, все таяло и отступало перед торжеством рассвета.

Первый луч солнца коснулся лица ребенка. Он не проснулся, а только важно надул губы. Мать наклонилась над ним, охватив обеими руками люльку, защищая его сон.

Леля на цыпочках вышла из самолета.

Дверца захлопнулась, и огромная блестящая машина ринулась навстречу солнцу. И долго еще Леля стояла на влажном, залитом молодым утренним светом аэродроме и глядела ей вслед.

Всюду, в небе и на земле, всюду вокруг нее рокотали и гудели самолеты, говоря сердцу о том, как велик и чудесен мир, как широко распахнуты в этот мир окна родины. И она, Леля, слушала этот голос машин, голос ветра и птиц, голос трав и деревьев, слушала с таким счастливым изумлением, с такой потрясшей все ее существо полнотой, словно впервые в жизни увидела бессмертное чудо рассвета.

Ночь закончилась. Взлетевший самолет, торжественно гудя, встречал в небе утро. Начинался новый день. Для Лели он будет днем отдыха и покоя.

Ей казалось, что волнение, тревога, томительные мысли — все перегорело в ее душе. Сейчас там были только покой и тишина.

Она медленно шла по аэродрому, прислушиваясь к новому и удивительному чувству внутренней свободы, вошедшему в нее. Ну вот, все и кончилось. Сейчас она уедет из аэропорта. Сдаст дежурство и уедет. Или пройдет не торопясь по лесной тропинке до шоссе, чтобы подышать воздухом рассвета, как делала раньше. Можно и так. Теперь это не имеет никакого значения. Все кончилось.

Она вышла из здания аэропорта и спустилась по ступенькам. На площади перед зданием лежали длинные косые тени. Подъехало такси; из машины, суетясь, вылезли муж и жена, оба очень полные, добродушные, с громкими голосами, похожие друг на друга, как бывает с супругами, когда они долго живут вместе. «Пожалуй, это на одесский самолет», — подумала Леля по давней своей привычке. Впрочем, сейчас это уже ей неинтересно. Она сдала дежурство и едет домой. И ей все равно, кто и куда улетает.

Она шла через площадь к остановке автобуса. Пахли левкои на клумбе. Было тепло, день обещал быть ясным. Она поспит, а потом пойдет в кино. Давно, очень давно ей не было так бездумно и спокойно…

И вдруг она почувствовала, как сердце ее остановилось, а потом забилось так тяжело, так горячо и часто, что она перестала дышать и открыла рот, точно птица.

На ступеньках у колонны стоял Андрей Петрович.

Он стоял в своей кожаной курточке с короткими рукавами, из которых высовывались длинные руки, небритый, похудевший, и глядел на нее с испугом и радостью.

Леля словно окаменела. Она не мигала, не дышала, не улыбалась, она только смотрела, еще не в силах поверить, что это действительно он. И вдруг ее охватил такой ужас, что он уйдет, или ее не заметит, или просто рассеется, как дым, что она побежала бегом через всю площадь к той колонне, где он стоял, побежала, задыхаясь, прижав обе руки к груди, где изо всех сил колотилось маленькое, верное, испуганное сердце.

Она подбежала прямо к нему, остановилась и, закинув голову, глядела вверх, в наклонившееся к ней милое усталое лицо.

Андрей Петрович взял ее за руки.

— Какие холодные! — сказал он с нежностью.

— Да! — счастливо сказала Леля, не слыша и не понимая, о чем он говорит, а только чувствуя тепло его ладоней. — Да, конечно…

— Я жду вас почти час, — сказал Андрей Петрович. — Я так боялся, что вы уехали! Понимаете, сын заболел, его не брали в детский сад. Оставить дома его не с кем, вы же знаете… Ну, я и был за няньку. Даже бюллетень мне дали на эти дни… — Он застенчиво улыбнулся. — Вот так все нескладно получилось…

Светлый теплый туман начал расступаться, и Леля наконец поняла, что он сказал.

— Ну, а сейчас? — спросила она с беспокойством. Андрей Петрович по-прежнему держал ее руки, и она боялась пошевельнуться, чтобы он их не выпустил. — Сейчас Алеша выздоровел?

— Сейчас все хорошо, — серьезно и твердо сказал Андрей Петрович. — Все хорошо… — повторил он и осторожно разжал ладони.

Леля глубоко вздохнула. Она так и не отняла рук; они легко лежали на этих больших, широких ладонях, и Андрей Петрович посмотрел на них с изумлением, как на чудо.

Потом он поднял голову и поглядел вверх, и Леля послушно посмотрела тоже.

Прямо над ними, меж легких, наполненных светом облаков, плыл самолет, оставляя за собой перистый след, словно писал в небе что-то, понятное только им одним.

1956

Семейная история, которую я собираюсь вам рассказать, касается, на мой взгляд, не только двух людей. Если бы это было так, я не взялась бы делиться ею с вами, хотя и получила на то разрешение от самой ее участницы. По моему представлению, эта история заставляет задуматься, как подчас сложно и трудно строится тот удивительный внутренний мир, который называется семейным счастьем. Сколь бы ни были счастливые семьи, по словам великого писателя, похожи друг на друга, путь к счастью в каждой семье складывается по-разному. Встречаются на этом пути нежданные повороты, возникают внезапные преграды, и не всегда человек может счастливо справиться с ними, не всегда сам находит единственно верное направление…

С семьей Соколовых я познакомилась случайно, в сельской местности, куда уехала, чтобы закончить срочную работу. Они оказались людьми радушными, и после работы, просидев немало часов за письменным столом, я с охотой заходила к ним. Идти надо было вдоль березовой рощи, стояла осень, фарфорово-белые стволы берез слабо блестели, освещенные редкими фонарями с жестяными колпачками, поскрипывающими на ветру. И вот уже виднелись вдали домики поселка и золотые, яркие квадраты окон…

Ирина Соколова преподавала литературу в местной школе, ее муж Виктор был агрономом совхоза. Жили они в совхозном поселке, в кирпичном доме неподалеку от березовой рощи. Когда окна открывали, комнаты наполнялись запахом влаги и земли, а иногда неслышно влетал сухой и хрупкий березовый лист и опускался на стол или кресло, словно бабочка…

Первое впечатление, какое я вынесла после знакомства с Ириной и Виктором, было то, что они до чрезвычайности не походили друг на друга. И чем чаще я у них бывала, тем больше убеждалась в этом.

Виктор был немногословен, в движениях нетороплив, крепкого, прочного сложения, с широкими плечами и такими большими, мускулистыми руками, о которых сам говорил, что они у него «как лопаты». На первый взгляд он казался несколько хмурым — вероятно потому, что улыбался редко, лишь тогда, когда его действительно что-то радовало или смешило, но в такие минуты хорошел необыкновенно, и вдруг становилось ясно, что он красив и глаза у него голубые и чистые, как у ребенка.

Черноволосая тоненькая Ирина обладала поразительной подвижностью: придя домой, она носилась по комнатам с пулевой быстротой. После работы она переодевалась в тренировочный костюм и выглядела в нем совсем юной и похожей на гимнастку. Хваталась она сразу за множество домашних дел, не слишком, впрочем, огорчаясь, если не успевала все довести до конца. Ее интерес к жизни был жаден и неистощим, все интересовало ее: книги, искусство, спектакли в московских театрах, куда она успевала попасть, знакомство с новыми людьми… Впечатления, переполняя ее, как бы выплескивались через край, она увлеченно пересказывала их мужу, останавливаясь перед ним на ходу и держа в руке школьную тетрадку или кастрюлю для супа. Муж слушал ее, отложив в сторону газету, но вдруг глаза его становились отсутствующими, он уходил в свои мысли, и тогда Ирина, смеясь, кричала ему: