Аня так та вообще вскоре перестала удивляться, когда из почтового ящика к 9 Мая доставала открытку новогоднего содержания. На оборотной стороне покрытых снегом еловых лап могло быть написано: «Брата Антошу, невестку Анну, любимого племенника Коленьку и остальных Серафимовых сердечно поздравляю с Великим праздником Победы! Миру – мир! Целую, обнимаю, ваша Олимпиада».

– Смотри-ка! – не давала покоя мужу Анна. – С ума она там, что ли, сошла в своей Москве?! Может, маразм у нее? Ты бы позвонил Ксении, узнал бы, как сестра.

– Чего я буду звонить? – пугался Антоша и даже поговаривал о том, чтобы навестить Липу, пока та жива. Поговаривать-то поговаривал, а не доехал, не решился: уж больно хлопотно. Пока ждал подходящего момента, пролетело время, а вместе с ним – острое чувство нужды в кровном родственнике. Сейчас Аня, Коленька, внуки были для Антоши на порядок важнее, чем та очередь, которую в прошлый свой приезд определила сестра: «Сначала – я, а уж потом ты. Ты моложе».

Как выяснилось, не возраст определяет очередность, а сама смерть делает за нас этот выбор. «Что значит «не хочешь»? – заглядывает она в изумленные лица напуганных людей. – Пора!» – «Так рано вроде: пожить бы еще!» – просит отсрочки человек, ссылаясь на занятость, молодой возраст, количество детей. «Незачем!» – грозит костлявая косой и страшно смеется пустым ртом. И ей все равно, где смеяться: в больничной палате ли, в детской, в доме престарелых… Абсолютно все равно. Иначе бы не взяла она постаревшего Антошу за руку. И не повела бы дорогами воспоминаний туда, где он когда-то стоял маленьким мальчиком перед заполненным человеческими телами рвом, куда вилами сталкивали его родного брата Ивана. Будь у смерти хоть капля жалости к человеку, она приходила бы за ним во сне и ласково бы уговаривала ничего больше не помнить, особенно из того, что остается здесь, дома, на земле. «Забу-у-удь!» – должна шептать смерть в человеческое ухо, чтобы не было страшно перед неведомым. Потому что у неведомого нет имени, и оно ни на что из известного человеку не похоже…

Узнав о смерти брата, Олимпиада заперлась в комнате: она чувствовала себя обманщицей, посулившей, да не выполнившей. «Как же так?!» – сжимала она руками свою седую голову и больше не могла произнести ни слова. Анне она перезвонила спустя десять дней и тускло сообщила о том, что приехать не сможет и что ей очень жаль, и ей, и Ксении, и Аллочке (та, похоже, и не поняла, что случилось). И еще Липа все время просила невестку не помнить зла, и признавала свою вину, и говорила, что отправила деньги, и что, наверное, больше…

Анна молча выслушала странную золовкину речь и зло поинтересовалась:

– А почему не ты?

– Ты права, – согласилась с ней Олимпиада, чем обезоружила невестку раз и навсегда. – Моя была очередь.

– Много ты понимаешь, – заплакала Аня в трубку, – чья очередь.

– Моя, – еще раз повинилась Липа.

– Нет уж, – собралась с духом Анна. – Живи теперь. Моя, наверное.

Она и вправду пережила мужа всего на полгода. Ушла быстро, в одночасье, и для всех неожиданно. Перед смертью ни с кем не простилась, словно торопилась куда-то. О ее смерти Олимпиаде сообщил Николаша, поседевший в год до бросающейся в глазах белизны.

– Коленька, – только и выговорила Липа и закусила совсем бесцветные губы.

– Одна ты у меня, – прокричал разом осиротевший Николай. – Не умирай, что ли, тетка!

– Не буду, – пообещала она ему и закрыла глаза ладонью. – Без тебя не умру. До последнего держаться буду, а тебя дождусь.

Ксения вырвала у матери трубку и строго произнесла невидимому Коленьке:

– Я, конечно, все понимаю, Коля. У тебя горе, но мама – пожилой человек, поэтому ты ее не тревожь такими звонками. Мне, знаешь ли, не все равно, как она себя чувствует… Ты ее разбередишь, а мне потом в сиделку превращаться?! Давай впредь договоримся…

– Хорошо. – Он хотел сказать «Ксения», но не смог и повесил трубку.

Умирала Олимпиада, так и не придя в себя после инсульта, но именно так, как мечтают миллионы старух: в абсолютной чистоте. Ни пролежней, ни затхлого запаха – ничего этого не было. Ясидзе ее блюли: сиделку наняли, лекарства самые лучшие, благо Аллочка на врача выучилась и собственноручно бабушку пользовала. Но вот что удивительно: и дочь, и мать почти не говорили о том, что конец один. Они просто его ждали, как ждут освобождения от надоевшего бремени. И когда заглядывали в комнату Олимпиады, то задавали сиделке один и тот же вопрос:

– Жива еще?

– Жива-а-а, – отвечала сиделка, думая, что успокаивает родственников. – Что с ней при таком уходе сделается? Еще года два пролежит!

Про два года сиделка, конечно, зря говорила. Аллочка – врач, не хуже других видела, куда дело катится, а потому мать теребила и отцу покоя не давала: в любой день может случиться, потому из дома ни ногой.

– Что ж, на работу нам не ходить? – усмехались родители.

– На работу – пожалуйста. Из города ни ногой.

Боялась очень Аллочка один на один с мертвой старухой оставаться, а так и случилось: отец – на симпозиум, мать – на дачу. Увидев, как к вечеру изменилось дыхание парализованной бабки, Аллочка забила тревогу и вызвонила мать:

– Сегодня, наверное. Может, дяде Коле позвонить?

– Зачем? – поинтересовалась Ксения. – Все равно не успеет.

– А папе?

Мать повесила трубку.

Николая дома не было – только зря жену его переполошили.

– В Москве Коля, – кричала она по-провинциальному громко, словно находилась не в собственной квартире, а на переговорном пункте. – В гостиницу надо звонить, передадут.

– Хорошо, – приняла рапорт Ксения. – Я позвоню.

– Ла-а-адно, – проорала Колина жена. – Вы уж позвоните ему, чтоб простился.

Как чувствовала она – не позвонят, за хлопотами забудут, сама набрала, попросила администратора, продиктовала номер, фамилию, попросила передать. Передали.

Закипела Колина кровь, заметался седовласый мужик по номеру: что делать? Куда бежать? Сразу ехать? Звонить?

Позвонил. Трубку взяла Ксения.

– Как она? – вымолвил Николаша.

– Скоро уже.

– Проститься хочу.

– Не говори ерунды: она никого не узнает.

– Я обещал… Одна ведь она у меня осталась, больше никого нет…

– У меня она тоже одна, – напомнила ему двоюродная сестра.

– Я понимаю. Пусти меня, Ксения. Я только посмотрю на нее, и все, – взмолился Коленька.

– Не надо, Коля, – раздраженно проговорила Ксения. – Не до тебя.

– Я приеду? – предпринял Николай еще одну попытку.

– Даже не думай. Ни к чему. Ей все равно, а у меня гостей нет сил принимать.

– Я не гость, – проорал в трубку Николаша. – Пусти меня к тетке! Не увижу ведь больше.

– И не надо, – жестко ответила Ксения. – Нечего тебе на нее смотреть – все равно не узнаешь.

– А хоронить? Хоронить-то когда? Скажешь? Я задержусь…

– Хоронить будем, когда Арчил с симпозиума вернется.

– А когда? – не поверил своим ушам Николай.

– Через пять дней, вчера только улетел.

– А если она сегодня умрет?

– Ну и что?

– Как ну и что? Лето!

– В морге полежит, потом похороним.

– Ксения! – попытался еще что-то произнести Николай, но сестра уже повесила трубку. – Тварь! – выдохнул он и оперся о стойку администратора.

– Это вы кому? – поинтересовался портье.

– Пошел на х… – незамедлительно отреагировал седовласый Коленька и поднялся в номер, где долго сидел на кровати, обхватив руками свою большую голову, как когда-то сидела строгая Липа, узнав о смерти брата.

В ту ночь Олимпиада умерла, промычав напоследок что-то нечленораздельное, которое неведомой силой подняло задремавшего Николашу с постели, и он, самый последний из настоящих Серафимовых, долго и по-детски плакал, всхлипывая громко и жалобно…

Липа пролежала в районном морге еще десять дней. Потом, разумеется, ее похоронили, правда, неизвестно, выполнив при этом ее последнюю волю об отказе от кремирования или нет…

Назойливые провинциальные родственники несколько раз пытались узнать название кладбища и номер могилы, но всякий раз натыкались на демонстративное недоумение: