Зов быка, трубный голод гона,

по дорогам всплывают деревья, как мертвые птицы,

снова грязь и тоска, и апрельская прель по газонам,

снова запах травы и сверкание серой столицы.

Каждый хочет дожить до весны, до любви, до рассвета,

каждый хочет дожить до раскрывшихся почек и веток.

Вот приходит весна, одиноко стуча каблуками,

и плывут по реке в облаках прошлогодние листья,

полстолицы в тени, полстолицы холодного камня,

и висит, как в петле, тишина полутемной больницы.

Вот плывут по реке,

вот текут по реке, исчезая,

мимо длинных дворцов, под мосты, никуда, ниоткуда,

так зачем я смотрю и теряю и вновь провожаю,

словно что-то найду и уже никогда не забуду.

Возвратись, моя осень, моя золотая корона,

мой пустынный полет и надорванный край небосклона.

Вот приходит весна, и качается сумрачный воздух,

я сейчас провожаю уже умиравшие листья,

а осенняя прель окунается в новую воду,

и глядят на меня из воды отраженные лица.

Се аз на Зеях стог времен

где мозг изрыт ходами мысли

в урусах каменных умрем —

портрет непоправимой мысли

пейзаж где времени нескор

и тело лодкою звучит

в урусах каменных озер

красива бденья ночь свечи

и там, где в погребке лесном

бродили молодые вина

в краю лосей и мешковины

подставив Ладоге лицо

стоял в лесничестве один я

Не пустой, не совсем пустой магазин цветов, стены которого длинные зеркала. Одинокая пара, одинокая пара, одинокая пара выбирает цветы: цикламены, гвоздики (я не помню, какие вы любите, но и те) — где розы мои? где фиалки мои? где светлоокий месяц мой? — вот розы твои. Фиалки твои. Вот светлоокий месяц твой… где розы мои? где фиалки мои? где светлоокий месяц мой? — вот розы твои. Вот фиалки твои. Вот светлоокий месяц твой.

Из дверей магазина цветов выходят люди с гвоздиками, цикламенами (я не помню, какие вы любите, но и с теми). (Можно для верности заглянуть через стекло витрины вглубь помещения, где всё еще бродит одна-единственная пара, выбирая цветы). Люди выходят из дверей магазина и смешиваются с общей толпой: где розы мои? где фиалки мои? где светлоокий месяц мой? — вот розы твои. Фиалки твои. Вот светлоокий месяц твой.

Идут люди. Приближаются, размываются внефокусом, проходят. Идут люди. Приближаются, размываются внефокусом, проходят. Стоп. Один из них. Улица снялась со стоп-кадра, но внимание не на всей толпе, а только на том человеке, который был замечен. Следим, следим и… отпускаем. Новый заход с прежней точки — провожается другой человек. Затем еще один. Еще один. Звуковой фон — гомон многолюдного места: шарканье, шуршанье, обрывки речи. (Можно быстро приблизиться к какой-либо беседующей паре или группе, услышать, о чем они говорят, и — забыть о них. Можно услышать диалог в том виде, в каком он происходит, а можно и пустить его на большой скорости, чтобы люди заговорили по-птичьи. Можно всем говорящим вместо их внешнего диалога подложить истинный: где розы мои? где фиалки мои? где светлоокий месяц мой? — вот розы твои. Фиалки твои. Вот светлоокий месяц твой, — так что все будут произносить только эти стихи.)

Жуткий звук. Он — и всё замерло. Медленно, рывками (через частые стоп-кадры) поворачиваются лица: на тротуаре человек лежит. (Это может быть истинный случай, но и не исключена провокация.) Суета вокруг лежащего, данная синхронно, как и всё, что будет происходить в фильме.

«На острие копья замешан мой хлеб», — сказал Архилох.

«Скучно на этом свете, господа», — сказал Гоголь.

«Дико хочу что-нибудь в желудок», — сказал Мельц.

«Я жить хочу», — сказал Пушкин.

«Со мной случился «Бобок», — сказал Михнов-Войтенко.

«Творчество или торчество», — сказал Галецкий.

«Хорошо, что мы видимся только для любви», — сказал дядя.

«Блаженны нищие духом», — сказал Иисус Христос.

«Видишь, каким стилистическим оборотам научила меня жизнь моя», — сказал Швейгольц.

«Бог весь во всём», — сказал П. Тейяр де Шарден.

«Как безобразна молодость», — сказал Михнов-Войтенко.

«Что толку в том, что мы любим нас?» — сказал дядя.

«Эфирные насекомые», — сказал Гоголь.

«Пью, опершись на копье», — сказал Архилох.

«Отцы ваши — где они? да и пророки, будут ли они вечно жить?» — сказано в Библии.

«О стыд, ты в тягость мне», — сказал Пастернак.

«Здесь всё меня переживет», — сказала Ахматова.

«Любовь», — сказал Галецкий.

Альтшулер сказал глупость.

«Где хоть что-нибудь?» — сказал дядя.

«Nevermore», — сказал Эдгар По.

«Ничто», — сказал Галецкий.

Никому не нужно то, что мне нужно.

Никому не нужно то, что нам нужно.

Никому не нужно то, что всем нужно.

Я, как спора, просплю до весеннего льда,

до ментоловой свежести марта,

когда выгонит в степь, чтобы дальше удрать,

время — лист непросохших помарок.

Когда солнца квадраты, ложась на паркет,

пыль поднимут, как стадо по шляху,

я останусь один там, где царственный кедр,

что ни пень — стародавняя плаха.

И, заткнув топорище за красный кушак,

дровосек, в первородности дятел,

я прикинусь собой и с серьгою в ушах

приценюсь к себе: важно ли спятил?

Там купается соболь в полдневном снегу,

вьются лисы, подобные дыму,

ну а если и впредь я уйти не смогу,

на глаза пятаки положи мне.