(Партита № 6

партита № 6

номер шесть

номершесть номершесть

номершестьномершестьномершесть)

или вырыть дыру в небе.

Многократное и упорное: не то, не то, не то, не то

Многократное и упорное: то, то, то, то, то, то, то, то

Смолчал: ужели я — не он?

Ужаснулся:

           суров рождения закон:

           и он не я, и я не он!

Лицо на нем такое, как будто он пьет им самую первую воду.

Его рукой —

немногие красавицы могли бы сравниться с ней! —

я гладил всё, как дворецкий, выкрикивая имя каждого:

гладил по голове: сердце чьей-то дочери, свое старое, засушенное между страниц стихотворение, —

голову приятеля, голову приятеля, голову приятеля.

Буквально надо всем можно было разрыдаться.

Сегодня я целый день проходил мимо одного слова.

Сегодня я целый день проходил мимо одного слова.

Уже не говорили — передавали друг другу одни и те же цветы, иногда брали маски с той или иной гримасой, или просто указывали на ту или иную, чтобы не затруднять себя мимикой.

           Но вырвать из цветка цветок

           кто из беседующих мог?

И я понял, что нельзя при дереве читать стихи

и дерево при стихах,

и дерево при стихах,

и дерево при стихах.

Если б не был он, то где бы

был его счастливый разум?

Но возможно, он и не был —

просто умер он не сразу.

И если был он где, то возле

своего сидел кургана,

где пучеглазые стрекозы

ему читали из Корана.

И где помешанный на нежном,

он шел туда, ломая сучья,

где был беседой длинной между

живую кровь любивших чукчей.

И там, где маской Арлекина

заря являлася в тумане,

он там, где не был, — всё покинул.

И умер сам, к чему рыданья?

И умер сам, к чему рыданья?

В его костях змеятся змеи,

и потому никто не смеет

его почтить засмертной данью.

Меч о меч ——— звук.

Дерево о дерево —— звук.

Молчание о молчание — звук.

Вот двое юношей бородоносцев.

Вот двое юношей думоносцев.

Вот юмор Господа Бога — закись азота!

И я восхитился ему стихотворением:

— Не куст передо мной, а храм КУСТА В СНЕГУ,

и пошел по улице, как канатоходец по канату,

и я забыл, что я забыл,

и я забыл, что я забыл.

           Два фаллические стража

           по бокам большой залупы —

           то Мечети пестрый купол

           в дымке длинного пейзажа.

           Черный воин в медном шлеме —

           так мне виден Исаакий,

           и повсюду вздохи, шелест,

           будто рядом где-то маки.

Вот стрекоза звуколетит.

И всё летящее летит.

И всё звучащее звучит.

ВСЮДУ бабочка летит

неба бабочка летит

славы бабочка летит

Михнова бабочка летит

мыслью бабочка летит

звуком бабочка летит

в виде бабочки летит

верхом на бабочке летит

на фоне бабочки летит

на крыльях бабочки летит

НА НЕБЕ БАБОЧКА СИДИТ

А я становился то тем, то этим, то тем, то этим,

чтоб меня заметили,

но кто увидит чужой сон?

Я вышел на снег и узнал то, что люди узнают только после их смерти, и улыбнулся улыбкой внутри другой:

           КАКОЕ НЕБО! СВЕТ КАКОЙ!

Уже в спокойном умиленьи

смотрю на то, что я живу.

Пред каждой тварью на колени

я встану в мокрую траву.

Я эту ночь продлю стихами,

что врут, как ночью соловей.

Есть благость в музыке, в дыханьи,

В печали, в милости твоей.

Мне все доступны наслажденья,

Коль всё, что есть вокруг — они.

Высоким бессловесным пеньем

приходят, возвращаясь, дни.

Отражая в Иордане

непонятный людям танец,

душа летает мертвеца.

Теперь покойник — иностранец:

кусок спины, кусок лица.

Душа цела. Душа бойца

нас вопрошает: «Изральтяне,

кто отомстит меня, юнца?»

«Я, — отвечаем мы, — за нами,

за нами — мы. Нам нет конца,

на сыновьях лицо отца,

и впереди нас только знамя

с небес смотрящего Творца,

и знамя это — небеса!».

Здесь ли я? Но Бог мой рядом,

и мне сказать ему легко—

— О, как прекрасна неоглядность

и одиночество всего!

Куда бы время ни текло —

мне все равно. Я вижу радость,

но в том, что мне ее не надо,

мне даже сниться тяжело.

Однако, только рассвело,

люблю поднять я веко ока,

чтобы на Вас, мой друг, на Бога

смотреть и думать оттого:

— Кто мне наступит на крыло,

когда я под твоей опекой?