Как утопающий, я вынырнул в реальность, выпрямился, начал жадно хватать ртом смрадный воздух. Взглянул на лицо девушки, такое мертвое и неподвижное. В ужасе от сотворенного мною безумия отшатнулся, бессознательно стряхивая с одежд прах.

— Что вы здесь делаете?

Вздрогнув, я развернулся. Мать, пошатываясь, стояла в проходе. Взгляд недоумевающий. С губ чуть не сорвался безумный вопрос: „Вы боитесь, что я украду вашу дочь?“

— Автобус приехал, — сказал я с виноватой улыбкой, и проскользнул мимо нее. Вниз по ступенькам, через ворота, через семь кругов Ада к машине.

Щелкая, распахивается дверца. В помутнении кажется, в салоне никого, дверца открывается сама по себе.

Задыхаясь, впрыгиваю на заднее сиденье. Руслан перегибается через спинку кресла. На лице — испуг и торжество.

— Все в порядке?

— Трогай! — я откидываюсь на сиденье, расстегивая ворот белой рубашки.

На губах таял вкус ее губ. Я после долго еще помнил: рот и ноздри забиты горькой землей.

Через два квартала скрутило от боли. Я заорал и свалился на пол. Ноги ниже колен, руки до локтей, кости черепа ломало. Меня сунули в камнедробилку. Перед глазами пылали огненные круги, будто бросили камень в озеро жидкого огня.

— Черт! — Руслан выворачивал руль, как капитан угодившего в шторм корабля. Несмотря на мягкий ход „мерса“, меня швыряло по полу. Приступ длился десять минут, казавшихся столетиями. Мука была нестерпимой, как боль роженицы. В конце концов я остался на полу — не было сил встать. Дыхание давалось с трудом. Вместе со мной под сиденьями валялись потрепанные порножурналы.

Нас останавливал постовой, и я понял — выезжаем из города.

Закрыв глаза, слушал голоса.

— Что с ним?

— Перепил. С поминок возвращаемся.

— Ясно. Не сажайте его за руль.

— Конечно.

— Езжайте с богом.

— Благодарю за службу.

На даче я двое суток просидел над ведром. Каждые десять минут сгибался пополам, блевал с кровью. Блевотина кроваво-красная с черными нитями, похожими на рыбьи хребты, остро пахнущая кислотой. От блевотины шел пар.

Наутро за окном заурчал мотор, зашептали колеса. Руслан и Андрей сидели на кухне, пили водку, переговаривались. Я, благословение Господу, впал в беспамятство.

Проснулся серым холодным утром, за стеклом ревел ветер, ливень хлестал землю.

Встал, в теле слабость.

Кое-как натянул серые джинсы и чистую синюю футболку.

Руслан с Андреем хохотали за столом, уставленном яствами.

— Проснулся, — Андрей усмехнулся, оглядывая презрительным взглядом.

Руслан налил в стакан „Абсолют“.

— Выпей.

Я взял стакан, взглянул на Руслана. Хмуро оглядел комнату. Большое панорамное окно выходило на английскую зеленую лужайку, розовый сад, и вдали — темно-свинцовое озеро.

В углу горел камин. Поленья трещали, как кости ревматика.

Я поставил стакан на стол. Пал на колени посреди гостиной и вдруг, неожиданно для себя, друзей и, наверное, Господа Бога, забормотал:

— Отче наш, сущий на небесах, — наморщил лоб, как ребенок, забывший урок. — Отче наш…

Руслан и Андрей переглянулись.

— Тронулся, — закивал Андрей. Руслан отмахнулся.

— Подожди.

Я понял: что-то не так.

Вернулся в спальню. Подошел к окну. Вгляделся в мир: пристально, напряженно. В конце концов разглядел внизу две маленькие согбенные фигурки. Женщина с мальчиком рука об руку брели под ливнем. Шли по аллее цветов.

Я вдавился лицом в стекло. Ошибки быть не могло: Таня и Паша, мой второй сын. Живой сын. Юра погиб, тот был от Кати, она тоже погибла, а этот выжил, и Таня жива, потому что рядом не было меня.

Я отпрянул от окна. Бросился на колени. И вдруг чужим, громким голосом быстро и четко сказал:

— Отче наш, сущий на небесах, да святится имя Твое. Да придет Царствие Твое, да будет воля Твоя на небе и земле!

Хлеб наш насущный дай нам на сей день. Прости нам грехи наши, как мы прощаем должникам нашим.

Не введи во искушение, но избавь от лукавого. Ибо Твое есть Царство и слава вовеки.

— Аминь, — прошептал я сухими губами.

Руслан отодвинул стул. Поставил тарелки: грибной суп, салат из огурцов и помидоров, сосиски. Я налег на пищу телесную.

Андрей презрительно разглядывал меня, откинувшись на спинку стула. Между пальцами зажата воняющая мятой дамская сигаретка.

— Сильный мужчина голоден даже в болезни. Еще бабу — и жизнь сложится!

— Это по твоей части, — отозвался я между ложками.

Руслан поворошил в камине кочергой, вернулся за стол и рассказал мне кое-что. Рассказ перебивался смешками.

— Мы вот, Паша, с прощания уехали рано. А зря. Андрей побывал там после нас. В пять минут разминулись. А там и автобус подъехал. Ну, значит, выходят двое могильщиков. Один болезненный такой, сморкается в грязный желтый платок. Кашляет с кровью. Входят в дом.

Брат с матерью за ними. Остальные ждут снаружи.

Проходит минута, другая. Гроб не выносят. Тут из комнаты, где девчонка лежит — крик. Все, конечно, бросаются в дом. Врываются в комнату, и, как думаешь — что видят?

Ложка с салатом замерла у рта. Я медленно поднял глаза.

— А видят они: могильщики стоят с глазами на лбу. Мать чуть не в обмороке.

А девочка сидит в гробу, сонная и бледная, но вполне себе живая. Проводит ладошкой по лицу, оглядывает народ, и слабым голосом: „Какой странный сон… Мама? Куда ты так вырядилась?“

Я схватил бутылку водки, налил, выпил залпом.

Руслан улыбался. Андрей сверлил меня недобрым взглядом.

Из салона „мерседеса“ я увидел ее.

Опираясь на руку матери, Даша шатающейся походкой вышла из дверей больницы. Бледная, в больничном халате, волосы сосульками прилипли к щекам.

Остановилась на терассе. Оглядела этот мир. Абсолютно пустым взглядом. Только в самой глубине ее глаз я увидел растерянность и страх.

— Ну что? — спросил Руслан. — Убедился?

Я кивнул, глядя, как мать помогает дочери спуститься по ступенькам. Усаживает больную на скамейку. Мать пытается выглядеть веселой и бодрой. Но видно — она тоже растеряна.

Что-то говорит с улыбкой, очевидно, пытаясь развеселить Дашу. Та отрешенно смотрит себе под ноги.

— Что с ней?

Руслан закурил, опустил стекло.

— Ученые уже сталкивались с подобным явлением. Они называют его „синдром Лазаря“. Пациент, вернувшийся с того света, не узнает близких, испытывает депрессию, утрату смысла жизни.

— Это проходит? — спросил я, глядя на Дашу.

— Со временем.

Руслан курил. Я смотрел на нее. И ничего не испытывал. Никакой радости.

Потер лицо.

— С ума сойти… Что же теперь делать?

Выбросив сигарету, Руслан посмотрел на меня, как мать на несмышленого сына.

— Работать, — сказал он. — Делать дело.

Я молчал. Он внимательно изучал мое лицо.

— Ты сделал благое дело, Павел.

— Да ничего я не сделал! — вскричал я.

Руслан улыбнулся.

С минуту мы смотрели друг другу в глаза.

— Не заставляй меня делать это еще раз, — сказал я. — Я не могу. И не хочу. Это слишком… великая ответственность.

Руслан отвернулся. Положил ладони на руль.

— Поехали в гостиницу. Тебе нужно отдохнуть.

По дороге он, будто невзначай, сказал:

— Идет Война между Светом и Тьмой. Она уже началась. Ты должен стать воином. Кто, если не ты?

Несколько секунд я молчал, глядя на свои сжатые в кулаки руки.

— Такого я больше делать не стану. Никогда.

Руслан кивнул, глядя на дорогу.

— Я тебя об этом не прошу. Но ты можешь дать людям надежду.

Мы приехали в гостиницу, и до утра не вспоминали об этом разговоре.

А потом начали работать. Делать дело.

Нам сдали в аренду помещение в одном из торговых центров. Здесь уже полтора года проводили религиозные собрания. В этот вечер собралось народу 200 человек. Мы оборудовали деревянный помост под некоторое подобие сцены, с микрофоном и всей необходимой аппаратурой.

Я стоял на сцене. На мне белый балахон, на шее сверкающий амулет. Рядом в аналогичном облачении Андрей. Руслан, в деловом, притулился в углу.