— Вот вам всем! Вот! Вот! Х… вам, а не жизнь.

— Точно, — сказал Точилин, морщась: кулак пах туалетом.

Бармен подошел к мужчине:

— Мужик, завязывай.

— А то что?

— А то мы тебя выкинем отсюда.

Мужчина хмыкнул. Повернулся к Точилину:

— Видал? Нигде покоя нету. Нигде!

Он забарабанил по столу пальцами, фальшиво подпевая мальчиковому певцу, чьи стоны изрыгали колонки.

— Послушай, — Точилин отставил бокал. — Ты вспомнил Нестерова. Его убил какой-то псих, которого в газетах назвали Судьей.

— Да, читал. Я в это не верю, — мужчина шмыгнул носом. — Брехня это все. Нестеров не поделился. Вот его и грохнули. Это был просто праздник для всех нас.

— Согласен, — задумчиво ответил Точилин. Встряхнулся. — Почему бы нам не обмыть это дело?

Они выпили.

— А ты хороший мужик, — мужчина хлопнул Точилина по плечу.

— Мне Баринов тоже насолил.

— Да? Ты работал у него на заводе?

Точилин покачал головой.

— Нет. Он заказал убийство моей семьи. Извини, я на минуту.

Точилин заперся в туалете. Прислонился к стене.

Слезы хлынули рекой. От трясся и стонал, как обиженный ребенок.

— Почему, почему, почему! — каждое «почему» сопровождалось ударом кулака по стене. — Почему Ты это допустил?

Он вернулся в бар. Его сосед храпел, положив голову на стойку.

Точилин сел рядом. Хлопнул в ладоши над ухом мужчины. Тот вздрогнул.

Поднял голову. Мутные глаза уставились на Точилина.

— А?

— Бэ, — Точилин встал, взял его под локоть. — Пошли. Хватит гулять.

Они шли по ночным улицам. Свет фонарей отражался в холодных лужах.

Точилин вел пьяницу под руку, как девушку на свидании.

Пьяница спотыкался и ругался матом.

— Дома давно не был, — говорил он заплетающимся языком, цепляясь за рукав Точилина. — Жену уж неделю не видал. Вчера звонила: «Куда ты пропал?» Я говорю, работу ищу. «Ты где работу ищешь, на Северном полюсе? Тебя полгорода ищет!» Чего хотела, так и не понял.

Через десять минут они стояли перед дверью квартиры. Точилин позвонил. Безработный переминался с ноги на ногу.

— Холодно здесь, — дрожащим голосом бормотал он. — Ух, холодрыга!

Открыла женщина в выцветшем халате, с нервным лицом и тусклыми волосами.

Точилин помог ей затащить мужа в квартиру. Вместе они уложили беднягу на постель. Мужчина пытался разуться самостоятельно, но процесс развязывания шнурков для пьяного был равносилен подвигу. Точилин снял с него ботинки, и спальню заполнила вонь несвежих носков.

— Спасибо вам, — сказала жена, выводя Точилина из комнаты. — Может, вам чаю налить?

— Нет, нет, — на пороге следователь остановился. Из спальни выглядывали мальчик шести лет и девочка лет восьми. Оба в одних трусиках. На лицах — ужас пополам с любопытством.

Точилин кивнул хозяйке.

— Всего доброго.

Точилин без цели и направления брел по ночному городу. Он снял в гостинице номер, но возвращаться туда не собирался.

Он шел через парк. Прохладный ветерок раскачивал верхушки деревьев. Листья загадочно шептали в темноте.

На детской площадке поскрипывали качели. С другой стороны эстрада, отделенная от парка С-образной стеной, нагнетала тоску безмолвной пустотой.

Точилин остановился, тяжело дыша. Оперся рукой о столб одинокого уличного фонаря. Следователь проходил мимо него несколько раз, и фонарь никогда не горел.

— Судья, — позвал он. — Где Тебя носит?

Тишина ночи была неумолима.

— Где Ты был, когда убивали моего сына?

Нет ответа.

Он оттолкнулся и, шатаясь, побрел прочь.

Обернулся.

В тот самый миг, когда он оглянулся, фонарь два раза мигнул и загорелся. В конусе света плавали пылинки.

— Господи, — сказал Точилин. — Спаси и сохрани.

Он срезал путь через темную подворотню. В темноте услышал шумное дыхание, удары по телу и стоны.

Точилин подошел ближе, мотая головой. Он начинал трезветь.

В полумраке следователь различил фигуры людей. Какой-то мужчина пинал по ребрам старика в рваной телогрейке. Старик безвольно лежал, позволяя делать с собой все, что угодно. Только жалобно постанывал.

Нападавший прекратил избиение. Опустившись на одно колено, начал обыскивать жертву.

— Эй! — Точилин направился к ним. — Что вы делаете?

Грабитель вздрогнул, повернул голову. Лица Точилин не различил, но на секунду в темноте блеснули глаза.

Увидев Точилина, грабитель вскочил и торопливо зашагал прочь. Мелькнув в свете фонаря, он скрылся через дворы.

Старик лежал на земле, слабо постанывая.

Точилин склонился над ним.

— Эй, дед. Подняться можешь?

Старик тупо смотрел на спасителя заплывшими глазками.

— Как тебя зовут? — допытывался Точилин. — Где ты живешь?

— Сейчас, сынок, — тяжело дыша, дрожащим голосом пролепетал старик. — Погоди…

Морщась от запаха мочи и помоев, Точилин помог бомжу привалиться спиной к грязной кирпичной стене. Старик прикрыл глаза. Тронул бок. Простонал.

Точилин огляделся. Глаза привыкли к темноте, он различил в углах осколки бутылок, сигаретные пачки, шприцы и даже гниющие яблочные огрызки.

— Где ты жил? — он повернулся к старику. — Родственники есть?

— Родственники… — с неожиданной злобой прохрипел старик. В нем проснулась сила: он сел поудобнее. — Женушка с любимой дочкой с квартиры прогнали.

— За что?

Старик, морщась, нагнулся, пощупал колено.

— У тебя выпить не будет? — спросил он вдруг. — Выпить охота, не могу.

— Нет.

— Слушай, сходи, купи мне бутылочку. А? Подыхаю.

— Да где сейчас купишь? — спросил Точилин. — Магазины все закрыты.

Выругавшись, старик снова приложился к стене затылком.

— Я на стройке работал, — он с трудом выдавливал слова, дыхание вырывалось судорожными хрипами. — Плиту краном поднимали. С троса сорвалась, троих на месте придавила. Один в больнице скончался. Мне самым уголком по ноге ебнуло. Хромой теперь на всю жизнь.

— Сочувствую, — сказал Точилин.

— Ну, слушай. С работы выгнали. Месяц дома бревном лежал. Жена с дочкой говорят: «Ты теперь не работник — на х… ты нам такой нужен?». Вот я здесь и оказался…

Старик хрипло расхохотался. Вскрикнув, схватился за ребра.

Когда боль прошла, снова прикрыл глаза.

— Я не понял, — сказал Точилин. — Они что, вас силой выставили за дверь?

— Да нет, — старик злобно посмотрел на Точилина, словно он был в заговоре с его «любимыми женщинами». — Куда им? Просто устроили мне такую жизнь, что я сам ушел. Когда тебя родные люди бьют, за волосы таскают, обзывают по-всякому, кто ж такое вытерпит? Ни спать, ни есть не давали. Суки… Двадцать лет я их кормил, поил, а теперь…

Его губы дрожали. На глазах выступили слезы.

— На что же они теперь-то живут? Когда вас нет? Работать, что ли, пошли?

— Щас, — усмехнулся старик. — Разбежался. Спонсора себе откопали. Бизнесмена какого-то. Квартиру новую им купил, надарил тряпок. Живут теперь припеваючи. Я недавно по улице иду, вот в этом, — старик с отвращением оглядел грязную, рваную телогрейку. — Бутылки собираю. И они навстречу. Разодетые, сытые, веселые. Духами воняют на всю улицу. У жены на роже три килограмма штукатурки. Моложе дочки стала. Я, как их увидал, сразу понял, что бизнесмен их ночью обеих отгулял, да как следует.

Меня увидели. Сначала испугались — глаза по пять рублей. Потом жена усмехается, в пальчиках очки вертит — знаешь, такие, с дымчатыми стеклами, «кошачий глаз» называются, это щас модно — и говорит: «А, это ты». «Да, я», говорю. «Не узнаешь?» Она — «Я уж и имя твое забыла» — а, как они меня из квартиры выжили, и двух недель не прошло. Говорит: «Я всегда знала, что ты плохо кончишь. Ты всегда был мудаком, и я тебя ненавидела. Но теперь я нашла настоящего мужчину, который умеет заставить женщину ощутить себя любимой и желанной». Я смотрю — не моя это жена! Она еще месяц назад и слов таких не знала. Скалится — смотрю, и зубы новые вставила. Во рту — белым-бело.