Наверняка награда за столь богатый улов тоже должна быть щедрой. Два генерала, два командира корпуса – не хухры‑мухры. Даже не представляю, на что можно рассчитывать: орден, повышение в чине, новый титул, земли?

Пожалуй, я чересчур размечтался и поэтому был крайне удивлен, когда на въезде в столицу, прямо на заставе, меня задержали для выяснения неких обстоятельств. Что за ажиотаж возник вокруг моей персоны, я так и не понял. Твердили о каких‑то таинственных списках и что скоро прибудет человек, который все объяснит.

Человек действительно объявился через пару часов.

На заставу прибыла кавалькада преображенцев. На рукавах их шинелей были белые повязки. Очевидно, это что‑то означало, но что именно, я понять не мог.

У меня опять появилось нехорошее предчувствие.

Гвардейцы сразу направились ко мне. Лица у них были – как бы помягче сказать – недружелюбными.

– Кто‑нибудь может объяснить, по какой причине нас не впускают в столицу? – спросил я, чувствуя, что начинается нечто странное. То, о чем предупреждал корректор реальности.

– Сержант Преображенского лейб‑гвардии полка Грюнштейн, – представился рослый чернявый гвардеец с семитскими чертами лица.

– Сержант, немедленно прекрати этот бардак! Не заставляй искать на тебя управу. Да ты, верно, не сознаешь, кто я такой?!

Чернявый нехорошо усмехнулся:

– С чего вы так решили? Я прекрасно осведомлен о вас, господин фон Гофен. Мне известен и ваш чин, и ваше положение.

– Раз тебе все известно, наведи порядок. Я спешу.

– Простите, господин майор, но я вынужден арестовать вас и ваших людей и препроводить в крепость.

– На каком основании? – поинтересовался я, пытаясь понять, откуда ветер дует.

Кое‑какие теории на этот счет у меня успели появиться, но мне хотелось подкрепить их фактами. Последующие события показали, что я не ошибся.

– На основании высочайшего указа императрицы Елизаветы Петровны, – объявил Грюнштейн. – Не вздумайте сопротивляться, господин майор. У меня четкие распоряжения насчет вас. При малейшей попытке сопротивления мы будем вынуждены применить силу.

Я завертел головой, оценивая обстановку. На заставе не меньше целого капральства – человек тридцать. Все поголовно с повязками, значит, люди Грюнштейна. Как назло, ни одного знакомого лица. На сочувствие рассчитывать нечего, на присягу давить бесполезно.

Ввязываться в драку с таким количеством крепких вооруженных солдат было бы чистым безумием. Теперь я на собственной шкуре ощутил, что чувствовал генерал Врангель, въехав в стены Вильманштранда.

Убивать меня вроде не собирались. Если бы хотели – шлепнули бы сразу.

Крепостные казематы тоже не сахар, но на данный момент они были предпочтительней верной смерти на свежем воздухе.

– Скажи, сержант, а когда это Елизавета Петровна успела стать императрицей? – обратился я к Грюнштейну.

– Нынешней ночью, – довольно осклабился тот. – Манифест о том сегодня будет отправлен в действующую армию. Вы, верно, в пути с гонцами царскими разминулись.

– Погоди, сержант. А Анна Иоанновна?

– Божьей милостью преставилась, – ответил сержант и отвел взгляд.

От меня его лукавое движение не ускользнуло. Грюнштейн явно опасался сказать больше, чем нужно.

– Перед смертию своей написала завещание, по которому передала корону российскую цесаревне Елизавете, – продолжил он.

– Ну, а меня‑то за что арестовываете?

– То мне неизвестно, – снова соврал Грюнштейн. – Пущай в Тайной канцелярии разбираются.

– Где? – пораженный, воскликнул я.

– В Тайной канцелярии. Указание арестовать вас исходило от генерала‑аншефа Ушакова. Матушка императрица лишь апробировала сие, – поделился со мной информацией сержант.

Это был гром среди ясного неба! Сказать, что меня это известие оглушило, – все равно что ничего не сказать. Я был повержен, раздавлен, морально уничтожен. Как же так – сам глава Тайной канцелярии, человек, стоящий на страже безопасности империи, генерал‑аншеф Андрей Иванович Ушаков примкнул к заговорщикам и велел арестовать меня! Это просто не укладывалось в голове. Не так давно мы разговаривали. Он назначил меня командиром особого отряда. А до этого я выполнял его весьма непростые, но очень важные для страны поручения. Почему же он переметнулся к врагу?

Я бросил недоверчивый взгляд на сержанта, но на этот раз он не стал отворачивать лицо в сторону. Похоже, в этой части преображенец не лгал.

Сани с плененными генералами умчались. Грюнштейн велел отвезти шведов, чтобы «представить их пред очи государыни как доказательство мощи оружия российского». А тех, кто, собственно, этим оружием и был, то бишь меня, Чижикова и Михайлова, поволокли в Петропавловскую крепость. Сопротивление оказывать мы не стали. Хотя мне пришлось успокаивать гренадер.

– Ничего, как‑нибудь выкрутимся, – говорил я им, не очень‑то веря в свои слова.

Чижиков набычился, Михайлов угрюмо сопел, но в драку они все же не полезли.

Я попытался поговорить с Преображенским сержантом насчет арестованных гренадер. Каким бы опасным меня ни считали, они‑то не имели к этому никакого отношения и не должны были лишаться свободы из‑за меня.

Однако Грюнштейн ответил:

– Высочайше велено арестовать всех лиц, что с вами прибудут.

Дальше повторилась та же история, как в первый день моего пребывания в прошлом. Унизительная процедура обыска, во время которой меня раздели и в одном нательном белье затолкнули в тесную камеру‑одиночку. Снова холод собачий, непроглядная темень, смешки караульных в коридоре. И ощущение полной безнадеги. Я не оправдал доверия. Облажался по полной программе.

Переворот все же случился, моя ставка оказалась битой. Если Кирилл Романович не ошибся, впереди нас ждут еще более дурные времена. Пусть не моя в том вина, но что теперь будет с «родиной и с нами»?

Глупее всего быть подбитым на самом взлете. Я многого добился, причем сам, благодаря уму, хватке, интуиции. Начинал с рядового, выбился за короткое время в высшие офицеры гвардии. Познакомился с двумя Биронами, Остерманом, Минихом. Подружился с Антоном Ульрихом. Участвовал в военной реформе, разрабатывал план успешной военной кампании, лез в самую горячку боя. И проиграл тому, кто за моей спиной тихой сапой обстряпывал грязные делишки, убивая невинных исподтишка.

Потом я стал думать о другом. В нашей стране хватает людей, мечтающих о возрождении монархии и «элиты элит» – дворянства. Если с первым я согласен, то второе вызывает у меня опасение. Обратившись к истории, можно обнаружить любопытную закономерность: почти всегда русские цари и императоры боролись с теми, кто вроде бы должен быть их столпом.

Иван Грозный, Петр Первый – кто им противостоял, кто мешал реформам? А кто в восемнадцатом веке устраивал бесконечную чехарду дворцовых переворотов?

Кто убил Павла Первого, обманом вывел солдат на Сенатскую площадь, покушался на Александра Третьего? Кем, в конце концов, был Ульянов‑Ленин?

Почему Колчак и прочие вожди Белого движения безжалостно вычищали из своих рядов монархистов? Да‑да, «белые» отнюдь не ратовали за царя на троне.

Ответ прост: самодержавие и дворянство в России всегда вели войну друг с другом. «Элите элит» смертельно опасна сильная царская власть, ей нужны шляхетские вольности. А там, где пан чувствует себя вольготно, какой еще чуб – у холопа все тело трещит!

Стоит где‑то дать слабину, из‑за рыцарской веры в человеческую порядочность проявить доверие, как «бедный Павел» и… вот она – кучка офицеров, топающих по лестнице Михайловского замка, и император, достойно принимающий кончину.

Коварный удар в спину, выстрел из‑за угла, предательство того, кого считал другом.

Капиталист пойдет на любое преступление ради прибыли в триста процентов, но это ведь не человек, а механическое устройство для зашибания бабла, от которого не требуют наличия совести или души. С такого и взятки гладки.

Благородный дворянин, кичащийся знатным происхождением, знающий не понаслышке о том, что такое честь, убьет табакеркой императора, задушит шарфом или, в более позднее время, бросит бомбу.