– Что ты собираешься делать?

– Следовать инструкциям Ушакова, господин майор. У меня не большой выбор. Ушаков не верит, что вы примете присягу на верность Елизавете. Он считает вас слишком опасным. Однако я убедил его дать вам шанс. Когда‑то вы спасли меня от верной гибели. Я хочу вернуть долг.

– Прости, Михай. Ничего не выйдет: я не буду присягать, – твердо заявил я.

Михай грустно кивнул. Он все понял.

– Тогда мне приказано вас убить, – скорбно произнес поляк.

Глава 13

Связанный Михай остался в камере. Он сам принес мне для этой цели крепкий и длинный офицерский шарф.

– Ты уверен? – спросил я. – За это тебя по головке не погладят. К тому же они могут отыграться на твоей Ядвиге.

– Я привык платить добром за добро, а о Ядвиге как‑нибудь позабочусь, – сказал поляк, перед тем как протянуть мне сведенные вместе руки. – Только поспешите, господин майор. Скоро может появиться Фалалеев, и я уже ничем не смогу вам помочь.

В горле у меня запершило. Глаза заслезились.

– Спасибо, друг, – почти плача, поблагодарил я.

– Я не мог поступить иначе. Простите меня, барон.

– За что? – удивился я.

– За то, что не упредил. За то, что игры вел подлые.

– Ты тут ни при чем, Михай. Не стоит себя казнить. Есть такая гадская вещь – политика. Она вертит нами и превращает в нелюдей.

Разговор был тягостный и какой‑то ненужный. Все, что надо, мы понимали без слов.

Михай, поникнув, произнес:

– У меня при себе два заряженных пистолета. Они вам понадобятся, господин майор.

– Спасибо.

– Еще шпага. Это все, что в моих силах. И удачи вам!

Этого арсенала мне хватило, чтобы обезоружить и оглушить не слишком бдительного часового.

Шум привлек внимание арестантов. В соседней клетушке‑камере кто‑то заворочался.

– Назовись, – потребовал я.

– Командир роты дворцовой охраны капитан Муханов, – отозвался узник.

Я обрадовался, услышав знакомый голос. Когда‑то мне, тогда еще рядовому гренадеру, довелось служить под началом Муханова. Это был толковый и честный офицер. Не зря его в свое время поставили во главе отдельной роты телохранителей императрицы.

Дверь в его камеру запиралась на внешний засов. Я отодвинул железную полоску, приоткрыл дверь и произнес в темноту:

– Я – лейб‑гвардии майор фон Гофен. Как вы себя чувствуете?

– За эти сутки во мне накопилось столько злости, что я сам себе поражаюсь, как это меня не разорвало. Если дадите мне шпагу, я буду рубить ею все, что попадется на моем пути.

– Отлично, капитан! Выходите на свет Божий. Надеюсь, вы не побрезгуете шпагой одного из ваших караульных?

Вместо ответа офицер бульдожьей хваткой вцепился в эфес шпаги, снятой с пояса оглушенного часового. Светло‑голубой мундир Муханова был измят, один эполет – сломан.

– Что вы намерены предпринять? – спросил он.

– Вырваться отсюда, найти Ушакова и понять, что произошло, – коротко обрисовал я план действий.

– Да что тут непонятного? Лизка, гадюка, во власть полезла, – буркнул Муханов. – Дальше он заговорил быстро и с ненавистью: – Волынский и Ушаков ей подыграли. Подлюка принц Гессен‑Гомбургский взбаламутил роту Преображенских гренадер. Они‑то и повязали меня да офицеров моих. А самый сволочной – Грюнштейн поганый. Вот кого бы я шпажонкой этой всласть пошинковал!

Муханов легко, будто игрушечным, махнул клинком, проверяя баланс, и остался доволен.

– Жаль, что свою шпагу вовремя из ножен достать не успел. Не думалось мне тогда, что с кознями вражескими дело иметь приходится, а оно вон как повернулось.

– Ничего, капитан. Все что можно поправить, поправим.

– Эх, барон. Как бы поздно не было! Много времени упустили. Лизка столько дел наворотить успела. Вовек не разгребем.

Я спросил:

– Вам что‑то известно о судьбе Анны Иоанновны? Она действительно умерла?

– Когда мои солдаты охраняли ее покои, она была жива. Что могли сотворить с ней Грюнштейн и его люди, мне даже представить немочно. Знаю токмо, что в покоях ее были Волынский с Ушаковым.

Получалось, что ответ на главный вопрос нужно было искать у великого инквизитора. Точно так же считал Михай, ему стоило доверять.

Андрей Иванович, Андрей Иванович… Что же вы так? Зачем позволили втянуть себя в эти игры?! Сибири испугались? Или решили, что много власти не бывает, и надумали прибрать к своим рукам как можно больше ниточек управления державой?

Кто знает, может, и в привычной истории вынашивал он подобный предательский план. Ведь не случайно все ключевые фигуры при дворе Анны Иоанновны отправились в ссылку, а Ушаков продолжил служить на прежнем посту. Незаменимых людей не бывает, но Андрей Иванович после переворота почему‑то остался при делах. Вдруг это его рука, скрытая за кулисами, направляла когда‑то гренадерскую роту преображенцев на штурм императорского дворца?

Мы должны отвечать за свои поступки. За такие – особенно. Не в моей власти миловать, а вот казнить… Казнить можно. Но перед этим выпытать тайну устранения Анны Иоанновны и ее судьбу.

Я предположил, что Ушаков, по своему обыкновению, находится в крепости. Покидал он ее обычно поздним вечером, а если быть точным – почти ночью. Работоспособность у генерал‑аншефа была потрясающей. Жаль, что он теперь играет на другой стороне.

Кроме того, я еще не решил, что предпринять, если Анна Иоанновна умерщвлена, подобно императорам Петру Третьему и Павлу из недалекого будущего. Наиболее логичным представлялся еще один переворот – на этот раз в пользу Анны Леопольдовны и ее супруга. В противном случае ничего хорошего мне не светило.

Принц и принцесса должны понимать, что воцарившаяся Елизавета сделает все, что в ее силах, дабы убрать их как можно дальше. Жаль, им неизвестна судьба, которую уготовила супругам курносая цесаревна в знакомом по учебникам раскладе событий. Будь они в курсе – своими руками удушили бы гадюку, хотя бы за те муки, на которые обрекла курносая тетка их детишек: они, оказавшись в ссылке, заслышав ее имя, бросались на пол, дрожа всем телом.

Не зря потом «искра Петра Великого» ночей боялась, с места на место перевозила свой пышный двор. Требовала, чтобы неотлучно при ней пребывали бабки‑чесальщицы, знаменитый Чулков со своим матрацем и подушкой, который мог сутками обходиться без сна. Неспокойно было ей. Громадные кошки скреблись у нее на душе.

– Пойдемте освобождать тех, кто, подобно нам, оказался в немилости у новой власти, – сказал я Муханову.

Мы вскрыли оставшиеся одиночки, выпустив на свободу еще двух офицеров дворцовой роты и гренадерского поручика Преображенского полка, который отказался нарушать присягу и был за это схвачен бывшими подчиненными.

– Даже не знаю, что в них вселилось, – вытирая рукавом окровавленное после недавних побоев лицо, сказал он. – Они словно умом тронулись.

– Денег им да благ грядущих посулили, вот они с цепи и сорвались, – пояснил я.

Поручик помрачнел.

– Примете участие в нашей безумной затее? – спросил я у него.

– Чего вы добиваетесь?

– Восстановления справедливости, – несколько высокопарно пояснил я.

– Противоборствовать злу? Что может быть важнее для российского офицера? Я с вами, господа, – ответил поручик.

Я вручил ему фузею, отнятую у оглушенного часового.

В мрачном коридоре появилась одинокая фигура с лампой в руке. Это был не кто иной, как канцелярист Фалалеев, явившийся с обходом. Солдат с собой он не прихватил. Это был настоящий подарок! Давно я мечтал поквитаться за старые муки и издевательства, учиненные этой скотиной по наущению Огольцова. Тот, правда, уже мертв, а вот Фалалеев продолжает коптить небо. По‑моему, это несправедливо.

Я запихал канцеляриста в свободную камеру, отобрал у него фонарь:

– Что, не ожидал такой встречи, каналья?

– Дмитрий Иванович, голубчик, помилуйте! – взмолился Фалалеев.

Он беспомощно заелозил по каменному полу.

– Я ведь ничего плохого вам не желал. Токмо долг свой выполняючи…