– Изначально у нас были такие намерения, – сказал Карл. – Правда, последние обстоятельства несколько поубавили наш пыл.

– О, если вы говорите о днях, проведенных в Петропавловской крепости, я постараюсь загладить чужие ошибки. У меня в полку появились две вакансии, обе на рядовые чины, но молодцы вроде вас без всяких опасений быстро выбьются в офицеры. Тому будет моя порука.

– Вы предлагаете нам службу в гвардии? – уточнил я.

– Да, в лейб‑гвардии Измайловском полку. Вы, фон Гофен благодаря богатырской стати можете стать гренадером[12]. В каждой роте служит по шестнадцать гренадер. В особое время их сводят в специальную роту. Вы, фон Браун, не столь высоки и могли бы…

– Я бы тоже хотел стать гренадером и служить вместе с кузеном, – вмешался Карл.

Бирон посмотрел на него сверху вниз.

– Быть по сему, – благосклонно сказал он. – Я подготовлю приказ о вашем зачислении. Дней через десять приходите в полковую канцелярию, все будет готово.

– Благодарим за честь, – мы с Карлом одновременно встали и поклонились.

В комнату без стука вошла молодая красивая женщина, с черными пронзительными глазами и такими же волосами.

– Сашенька, это мои земляки, бароны фон Гофен и фон Браун, – обняв жену за талию, игривым голосом произнес Бирон. – А это моя жена, княгиня Александра Александровна.

– Очень приятно, господа, – вежливо произнесла женщина.

После того, как ее отец – сиятельный князь Меншиков – впал в немилость и оказался в опале вместе со всей семьей, она провела четыре тяжелых года в ссылке в Березове, где наряду с простыми крестьянками «чинила платье и мыла белье». В 1731 году, взошедшая на престол Анна Иоанновна, вернула Меншиковых из ссылки – выжили только Сашенька, унаследовавшая красоту старшей сестры Марии – невесты Петра Второго, и ее брат, тоже Александр. Ссылка изменила их характеры. Некогда взбалмошные и тщеславные баловни судьбы превратились в саму простоту и скромность. Александра вышла замуж за Густава Бирона и жила в пышности и богатстве, однако в сундуке ее до сих пор хранилась крестьянская одежда, привезенная из Березова.

Несмотря на вежливое и скромное обращение женщины, мы быстро поняли, что пребывание наше в этом гостеприимном доме затягивается, и поспешили раскланяться.

Выйдя из ворот, я резко остановился. Шедший позади Карл не успел среагировать и врезался мне в спину.

– Ты чего? – удивился кузен.

– Ничего, – сказал я. – Когда подполковник сказал прийти в канцелярию?

– Через десять дней, – спокойно пояснил Карл.

– Вот именно, что через десять, – с нажимом произнес я. – Надо каким‑то образом перекантоваться десять дней, и как это сделать, если в карманах свищет ветер, и мы не знаем здесь ни одной души?

Глава 11

– Пере… что? – не понял Карл.

– Перекантоваться. Ладно, забудь, – махнул рукой я. – Так, выраженьице липкое. Я вот к чему – вопросы надо порешать: где жить и что есть. Было бы лето, с ночевкой особых проблем бы не возникло. Тут половина домов пустые стоят – залезай и живи, только на глаза не попадайся. Но сейчас поздняя осень, даже днем холодно, а ночью вообще зуб на зуб не попадает, плюс дождь как из решета с утра и до вечера, значит, нужно искать какую‑нибудь съемную квартиру или постоялый двор, где тепло и сухо.

– Петербург дорогой город, – сообщил кузен.

– Вот именно. За любую ерунду штаны последние снимут. При наших нынешних финансах, вернее совсем без них – ничего хорошего нам не светит. Деньги нужны.

Действительно нужны. Без них, что в осьмнадцатом веке, что в двадцать первом – труба. И как достать сумму, которой хватит на ближайшие день‑два, ума не приложу. Заработать? Каким образом? Все что я умею, здесь вряд ли пригодится. Даже грамотность моя относительная, ибо письменность, что русская, что немецкая отличается от той, что меня учили. Я понятия не имею где и когда надо ставить всякие «яти» и не уверен, что «жи‑ши» пишутся сейчас через «и». И тем более местным не надо ставить программку на компьютер, настраивать принтер или менять картридж в ксероксе. Никому, выходит, мои умения не нужны.

И по хозяйству помочь не сумею. Городской быт мало, чем отличается от деревенского: парового отопления нет, удобства во дворе, ванну не принять, еда в печах готовится, а их топить надо углем или дровами.

А я дрова‑то рубил раза два в жизни, на даче. Обычно давал соседу бывшему колхознику пять сотен, так он мне два кубометра березы за день колол и в поленицу укладывал.

Отправиться в порт, поработать грузчиком? Во‑первых, дворянину зазорно, во‑вторых, денег больших вряд ли заработаешь, а спину с непривычки сорвать можно. Да и руки у меня после дыбы не прошли, не стоит перенапрягать.

– Может, продадим что‑нибудь? – предложил Карл.

– Ну да, чтобы продать что‑нибудь ненужное, сначала надо купить что‑нибудь ненужное, а у нас денег нет.

Кузен, не читавший Успенского, не оценил шутку юмора.

Впрочем, рациональное зерно в его предложении есть. Мне приходилось оказываться в стесненных обстоятельствах, и тогда на выручку приходили ломбарды. Не знаю, как с ними обстоит дело в России восемнадцатого века. Наверняка должны существовать, если не ломбарды в классическом виде, так ростовщические конторы или лавки, где можно взять деньги под проценты, оставив что‑нибудь в заклад. При Бироне (фаворите) ремесло это цвело и пахло. Гонения на ростовщиков начались позже, при Екатерине Второй, когда дворяне прозакладывали чуть ли не все имения. А пока тишь да гладь.

Вообще Бирон, насколько мне помнится, жил сам и давал жить другим. Торгаши, которых мы последние двадцать лет считаем, чуть ли не двигателем прогресса, при нем процветали. Правда в моем времени, они умудрились накачать кровушкой паразита в виде Соединенных Штатов Америки, и теперь этот пузырь грозил похоронить под своими обломками половину земного шара. А ведь я даже не знаю, что сейчас в Новом Свете делается: то ли англичане вместе с чингачгуками мочат французов, которые за бисер и бусы навербовали других краснокожих, то ли практичные янки уже топят английские корабли. В чем‑чем, а в отсутствии практичности, англосаксов обвинить нельзя. Если на землях будущих ковбоев и бэтманов от индейцев остались разве что резервации, то страшно‑ужасные конкистадоры умудрились сохранить чуть ли не полные популяции аборигенов. Впрочем, я отвлекся.

Итак, что можно оставить под залог – вряд ли нам поверят на слово? Нет, у Карла лицо честного человека, а я скорее похож на пирата Джо Тупая Башка. Ничего ценного при нас нет. Взгляд задержался на шпаге Карла, опустился на мою. Что если…

Я задумался. Почему нет? Бриллианты и прочие украшения на наших шпагах отсутствуют: оружие боевое, а не парадное, но каких‑то денег, пусть и не сумасшедших стоит, а нам бы всего десять дней простоять, да десять ночей продержаться. Хотя, кто знает, насколько это комильфо – закладывать ростовщикам подобные вещи? В голове возникла непонятно откуда взявшаяся фраза: «Дворянину пристойнее показаться на людях голым, нежели без шпаги». С другой стороны, помню из Дюма, что Портосу очень нравилась шпага Атоса, и несчастный толстяк сокрушался, что граф де ля Фер не закладывает ее и не продает. Выходит, вариант нормальный. Здешние дворяне, насколько я убедился, не такие уж щепетильные.

Я поговорил с Карлом и убедился, что не ошибаюсь. Если нужда заставит, можно заложить что угодно. Дворянский неписанный кодекс в этом отношении довольно мягок. Правда, возвращать деньги дворяне не любили, за исключением карточных долгов (дело чести), а так…

Мы вернулись к дому Густава и поболтали с гвардейским сержантом, отвечавшим за охрану особняка. Он быстро вошел в положение и посоветовал поспешить, пока не поздно, в лавку итальянца‑ростовщика Пандульфи.

– У него многие одалживаются, – сказал сержант. – Сейчас еще ничего, а раньше задержки с жалованьем постоянные были, только у Пандульфи и спасались. Но ухо держите востро: хитрый как лиса. Не обращайте внимания на первую цену, торгуйтесь, иначе заломит несусветные проценты, особенно с тех, кто с ним еще не сталкивался. Что предложит, смело делите пополам, и на том твердо стойте. Иначе с этим жуком поступать нельзя.