– Тут, Анхен, – подался вперед фаворит.

Императрица вчиталась и задумчиво спросила:

– Кого вы, господин подполковник, в командиры роты баллотируете?

– Капитана гренадер Муханова, – отрапортовал Густав.

– Знаю такого, хороший офицер. Авантажный[17]. И фон Гофена, вижу, пристроить намерены.

– Точно так, матушка. В гренадерские капитан‑поручики прочу.

Так, решается моя судьба. Я замер, превратившись в сплошное ухо.

– Спелись вы с ним, однако. Узнают газеты заграничные, что особу мою иноземцы охраняют, скажут что… Что, скажут, Андрей Иванович? – Анна Иоанновна обернулась к Ушакову.

– А, – махнул рукой тот, – нам‑то что? Не все ль тебе равно, матушка, что трепачи заморские наговорят. Какой с них спрос!

– Точно, нечего к мнению ихнему прислушиваться, – поддакнул фаворит. – Своим умом жить надо.

– Это все верно, но негоже, чтобы императрицу иностранцы охраняли. И так говорят – кругом‑де Анны, императрицы российской, немцы толпятся, продыху не дают. Не обижайтесь, токмо, – она внимательно посмотрела на нас, иностранных «прихлебателей». – Знаю я, что иные из вас голову заради России положат, и на поле бранном проявят себя так, будто тута родина ваша. Но не хочется мне наветов, дабы потомки говорили, что затирала Анна, императрица русская, своих и чужаков лишь привечала. А ведь наговорят такого, чует мое сердце, – с улыбкой Кассандры произнесла она, и у меня невольно сжалось сердце: как точно предсказала эта мудрая женщина будущее.

– Скажи, фон Гофен, давно ль я тебе чин сержантский выписала?

– На днях, ваше величество, – гаркнул я.

– То‑то! Иные у меня годами следующего производства дожидаются, а ты как заяц с чина на чин прыгаешь. Через неделю, глядишь, жезл фельдмаршалский в руки примешь. Непорядок это, – погрозила она пальцем. – Вот как мы с тобой, фон Гофен, поступим. Служака ты честный, я об этом и от Андрея Ивановича часто слушала, он мне уши все прожжужал.

Ушаков подмигнул. Что ж, спасибо господин генерал.

– В роту дворцовую, я тебя не возьму, пущай, подполковник русака какого‑нибудь подыщет, исполнительного и не спесивого. Есть у тебя такие, Густав?

– Найдутся, ваше величество.

– Вот и прекрасно. А ты, фон Гофен, послужи Андрею Ивановичу. Имеется у него для тебя поручение. Если справишься – я тебя в поручики произведу. Твой ведь командир роты давно по кабакам исшатался весь, пропил мундир гвардейский, честь и совесть. Ну, так мы его в армейскую часть нижним чином сосватаем, поручика вашего… Как фамилия его?

– Дерюгин, – подсказал Густав Бирон.

– Вот‑во, Дерюгина в капитан‑поручики определим, а тебя, фон Гофен на его место поставим. Не обиделся?

– Никак нет, – отчеканил я.

– Обиделся, по глазам вижу. И правильно делаешь. Мне обидчивые и злые во как нужны, – она сделала резкий знак. – Ну, чай, не в последний раз видимся. Андрей Иванович в обиду не даст. Быть тебе, фон Гофен, с таким покровителем генералом. А пока, прощай. Я вас оставлю, – сказала императрица и ушла.

Глава 26

Э… а как же альбом с новой армейской униформой, изменения в конструкции штыка и прочее. Я остолбенело посмотрел на подполковника. Тот правильно расценил мой взгляд, подошел поближе и тихо произнес:

– Не волнуйтесь, фон Гофен. Дойдет и до ваших придумок. Не хочет матушка такое дело без фельдмаршала Миниха начинать, знает, что обидит старого служаку. А без его одобрения ничего хорошего не получится.

– Понимаю, господин подполковник. Действительно, не стоит через голову начальства прыгать, – согласился я, помня, что генерал‑фельдмаршал Миних отличался и обидчивостью, и злопамятностью, что не мешало ему оставаться талантливым полководцем и инженером. – Жаль только время потеряем.

– Наверстаем, барон, – немного легкомысленно сказал Густав. – Русские долго раскачиваются, но потом несутся так, что за ушами свистит. Если Миних не усмотрит ничего для себя опасного, он всенепременно поддержит реформы.

Похоже, прогрессорство мое умерло, не успев начаться. С самого начала ведь было смутное чувство, что пшиком окончится. Не один я тут такой умный. Бироны больше увлечены упрочнением положения возле трона. Мои инновации у них на втором плане. Это я говорю при всей симпатии к подполковнику. Густав Бирон, разумеется, отличный мужик, но организация дворцовой роты нужна ему для другого – отнюдь не для того, чтобы провести полноценную реформу армии.

Что взбредет в голову Миниху, когда тот узнает, какие вещи творятся в его отсутствие, можно только гадать.

Да, сегодня определенно день обломов: местечко в дворцовой роте, казавшееся таким теплым, уплыло прямо из‑под носа, еще и непонятная служба у Ушакова, от которой зависит дальнейшая карьера. Смутные вырисовываются перспективы. И пенять в том некого – императрица права полностью. Лишний раз убедился, насколько она умна и проницательна. Будем считать, что России повезло с правительницей. Собственно, так оно и есть на самом деле. После слишком увлеченного коренными перестройками Петра Первого, довольно апатичной во всем, что касалось государственных вопросов Екатерины Алексеевны, и не успевшего опериться юнца Петра Второго, воцарение Анны Иоанновны было благом. Иногда стране нужен как раз такой правитель, вернее правительница – жесткая, справедливая и умная. Понятно, что на такую удобно глядя из будущего всех собак навешивать, но если Россия во время ее царствия сумела перевести дух, накопить жирку, продолжить прежний курс и укрепиться, пошли все эти борзописаки одним хорошо известным туристическим маршрутом.

– Господин подполковник, с вашего позволения, возьму сержанта фон Гофена к себе. Обещаю, что он вернется в полк, как только выполнит поручение государственной важности, – отрывисто проговорил Ушаков.

– Да, я слышал волю императрицы, – спокойно произнес Густав Бирон. – Фон Гофен, с этого момента вы переходите в распоряжение генерала Ушакова. Проявите себя, как подобает солдату‑измайловцу.

Он отсалютовал шпагой, давая понять, что разговор окончен.

Мы вышли из дворца. Ушаков усадил меня в свою карету, экипаж покатился, сопровождаемый отрядом вооруженных до зубов гайдуков.

– Полноте вам расстраиваться, барон. Вы молоды, полны сил. Не падайте духом! – ободряюще заговорил генерал.

– Я в порядке, Андрей Иванович. Что было, то было. Какой смысл горевать? Я с самого начала чувствовал, что собираюсь откусить больше, чем влезет в рот.

– Похвально соизмерять свои силы. Те, кто зарывается, рано или поздно осознают, что падение с небес на землю может статься весьма болезненным, – довольным тоном произнес Ушаков. – Есть у меня на тебя виды, барон. Удачно твои солдаты на дом Сердецких наскочили. Столько нового и интересного приоткрылось, – генерал зажмурился как кот, при виде сметаны. – Жаль, не весь клубочек размотать удалось. Главные злоумышленники все еще скрываются.

– Хотите сказать, что Сердецкие и Потоцкий до сих пор не пойманы? – удивился я.

– Пока нет, но всенепременно споймаем, и ты в том поможешь.

– Простите, Андрей Иванович, но я вас не до конца понял: чего именно вы от меня хотите?

– Экий ты непонятливый, фон Гофен, – досадливо покрутил головой генерал. – Иль притворяешься?

– Зачем мне притворяться? Я все больше по воинской части в последнее время занимался, с господином Бироном планы строил. В дела Тайной канцелярии не вмешивался.

– Попробовал бы вмешаться! Я б тебе быстро голову от тела отделил.

– Ну, так я и говорю, что ведать не ведаю, каким образом могу вам помочь.

– Очень даже можешь, – снисходительно объявил генерал. – И наверняка догадываешься как. Уж больно ловко твои гренадеры людей Сердецкого скрутили. Раз‑два и готово! А ведь обычно без пальбы или драки хорошей не обходится. Знают воры, на что идут и живыми даваться не любят. Столько голов иной раз класть приходится, чтобы злочинца за шкварник изловить. Вот бы при мне команду такую заиметь, чтобы без лишнего шуму и крика за жабры брать тех, кто ворогом России приходится.