Среди украинцев тоже имеются интересные экземпляры – вечные «без пяти минут европейцы», которым каждый раз что‑то мешает. Некоторые из них считают: стоит только собраться, пошуметь, помайданить – и все проблемы тут же решатся по мановению волшебной палочки. Увы, на самом деле просто резко увеличивается поголовье «гетьманов», которым все, кроме собственного кошелька, до лампочки.

Польша же вечно тяготится расположением. С одной стороны – прагматичная, продвинутая, но ментально иная Германия, с другой – разнузданная, варварская, разудалая Московия, которую бросает по ухабам истории со страшным скрипом и треском, и ничего, живут курилки, разве что крепче становятся. Их дерут – они крепчают.

И что самое обидное для поляка: и немцы, и русские изначально были в проигрышном стартовом положении. Речь Посполитая грозилась подмять под себя и славянские, и неславянские земли. Но в итоге соседи дружно взялись за Польшу, распилили на части. Лишь чудом панове вырвались из объятий двуглавого орла, когда зашаталась российская корона в угаре революции и мировой войны. Владимиру Ильичу было не до жиру – лишь бы спастись за зубчатыми стенами Кремля, пока народ шел брат на брата. Какая там Польша? Пусть катится на все четыре стороны – у нас вон министры продовольствия в голодный обморок падают.

Поляки немного пожили «самостийно», а потом за считаные дни попали в когти орла тевтонского и долгие пять лет дожидались, пока русские солдаты придут к ним – на этот раз для того, чтобы дать пинка немецким оккупантам. Ну а затем, когда новая волна принесла новую пену, можно и памятник солдату‑освободителю в тенек задвинуть. Чтоб не мешал процессу вливания в большую семью европейских народов.

Никто не хочет помнить о том, как долго на карте не было такого понятия – Польша, и главное – почему. Вроде и строй имелся самый прогрессивный – демократический: парламент, все должности, включая королевскую, выборные; знай голосуй на Сейме, маши сабелькой да волочись за красотками. А вот... не сложилось.

На дворе сейчас лето 1736‑го. Мы второй год воюем с Турцией, и довольно неплохо. По случаю взятия у турок Азова императрицей были устроены пышные торжества, делался праздничный фейерверк. Зимой ожидается приезд главнокомандующего армией – генерал‑фельдмаршала Миниха. Он прибудет в Петербург, чтобы составить план следующей кампании. Зная честолюбивый нрав полководца, не сомневаюсь, что намерений у него много, а значит, войск понадобится еще больше. Поговаривают, что на этот раз на войну пойдут и гвардейские части, а пока что все четыре лейб‑полка (три пехотных и один конный) несут мирную службу в летних лагерях‑кампанентах. Не могу сказать, что известие это вызвало единодушное одобрение в наших рядах. Есть среди нас такие, что каждый день ставят в церкви свечки, моля, что бы спокойная жизнь, вдали от сражений, продолжалась как можно дольше.

Польшей правит король Август III, обязанный короной русским штыкам. Шляхта в расколе: одна половина отрабатывает деньги французские, другая – наши. Сосед идет на соседа, и правая рука не ведает, что творит левая.

И ой как прав в своей логике генерал‑аншеф Ушаков, когда, отправляя нас в неблизкую поездку в земли польские, предупредил, что в случае провала всячески будет открещиваться. Да, формально Август – наш друг и союзник, вроде полагается ввести его в курс дела, но какой от этого толк, если цель поездки отряда мигом станет известна и тем, до кого собираемся добраться. С таким же успехом можно ехать по Польше с развернутыми транспарантами: «Мы – русские. Едем, чтобы покарать ваших фальшивомонетчиков». Не берусь загадывать, что ждет нас в итоге.

Андрей Иванович Ушаков, генерал‑аншеф, великий и всесильный инквизитор, задавший столь непростую задачку, звонко хрустнул пальцами и улыбнулся так, что в теплом кабинете вдруг сделалось морозно:

– А коли меня понял, слушай и дальше. В сроках тебе ограниченья нет, но чем быстрей обернешься, тем сподручней. Да и я меньше изведусь. Кого думаешь с собой взять?

– Если не возражаете, Андрей Иванович, я бы прихватил моего кузена Карла фон Брауна и двух доверенных гренадер: Чижикова и Михайлова. Все они мне хорошо известны, обучены и могут сгодиться в случае надобности, – перечислил я.

– Надобность обязательно появится. В место я тебя засылаю гиблое. Уж извини старика. Поручение не из простых, для таких и нужны мне люди... не простые, – последнее слово Ушаков выделил особой интонацией, словно с потайным умыслом. – А чтобы полегче вам было, еще одного человечка определю.

Так, кажется, полнотой доверия меня не наделили. Ушаков хочет приставить кого‑то из своих. Только «казачка» нам для полноты коллекции не хватало.

Должно быть, эти мысли так явственно отразились на моем лице, что генерал не выдержал и рассмеялся:

– Полноте кручиниться, барон. Я‑то думал порадовать тебя, а ты волком на меня уставился. Знаешь моего человечка, хорошо знаешь. Из‑за него трам‑тарарам с гвардейцами своими на весь Петербург поднял.

Ушаков два раза позвонил в колокольчик, и я увидел, как в кабинет входит... Михай в коротком, похожем на куртку кафтане. Глаза затравленные, похудевший, спавший с лица, бледный, будто только что из могилы. Хотя как сказать, мы ж его действительно с того света выдернули.

– Ну, узнал того, из‑за кого дом Сердецких на приступ брал? – уперев руки в боки, довольно произнес Ушаков.

– Точно так, узнал, – сказал я, поднимаясь.

Эх, Михай. После того как мы выручили тебя из княжеского поруба, я боялся спрашивать Ушакова о твоей судьбе. Все тянул до последнего момента, мечтая услышать хорошие новости.

– Я слово свое сдержал: Михай таперича вольный человек. И невеста евонная Ядвига тоже не в холопках ноне. Но вот со службой военной ему придется повременить. Бери его с собой, барон. Парень польский в совершенстве разумеет, читать и писать выучен. Такой тебе завсегда пригодится.

– Спасибо, Андрей Иванович, – только и смог произнести я.

– Хлопец за тебя и в огонь и в воду пойдет, барон. Аки пес верный. Точно я говорю, Михай?

– Точно, батюшка. – Михай низко поклонился. – Но не токмо за барона фон Гофена, но и за вас, Андрей Иванович. Благодетель наш.

– Хватит волосами пол подметать. Ступай в услужение к барону. В Польшу поедешь с ним, будешь его глазами и руками. Не боись, узнать тебя не должны, – добавил Ушаков, видя испуганную реакцию Михая при упоминании о Польше. – Надлежит вам остановиться в городке приграничном Крушанице, найдете там лавку скобяную купца Микульчика, спросите у него: «Как здоровье пана Дрозда?» Ежели ответит, что преставился пан Дрозд, поворачивайте в Россию, делать вам в Польше нечего. Скажет, что Дрозд идет на поправку и хочет на костел новый деньги пожертвовать, договаривайтесь, где с человеком нужным встречаться будете. Князь Чарторыжский обещался проводника доверенного прислать, что к злодеям поможет дорогу найти.

– А если этот Микульчик заявит, что знать никакого Дрозда не знает? – спросил я.

– Тогда это не тот Микульчик, – спокойно отрезал Ушаков. – Велю вам пачпорта подготовить. Дабы путаницы не наблюдалось, имена проставим настоящие.

– А как добираться, Андрей Иванович, – морем или по суше? – спросил я, не очень представляя географию маршрута.

– Каким морем?! Корабли не каждый день туда ходят, пока дождетесь оказии... А судно заради вас я фрахтовать не собираюсь. По суше, по суше, родимые. Езжайте верхом, нечего в каретах трястись, будто вельможи какие. Денег дам достаточно, чтобы в лошадях и припасах ограниченья не знали. Но кутить не вздумайте! Дойдут до меня слухи – следующую поездку в Сибирь устрою, чтоб кровь молодецкую охолонуть.

– Насчет этого даже не думайте. Я и сам в рот ни капли не возьму, и людей своих в узде держать буду, – довольно опрометчиво пообещал я.

– Вот и молодцом. К утру все будет готово. Когда в путь двинешься?

– Завтра, наверное, и поеду, – предположил я.

– Добре. Готовь платье партикулярное, насчет харчей покумекай, а лошадей попервой из конюшен государевых возьми. Указание на сей счет мое будет. А теперь с Михаем можешь домой идти. Я тебя не держу боле. – И Ушаков сделал повелительный знак рукой.