Я сплевываю на каменный пол сгусток крови. Голова кружится, ничего не соображаю.

– Что собирался затеять в государстве Российском? Может, были у тебя худые умыслы? Лучше сразу признайся, душу облегчи.

– Никаких умыслов не имел, возвращался на место службы в лейб‑гвардии ея императорского величества Измайловский полк, в коем состою в чине сержанта.

– Чем докажешь? Где твой пачпорт?

Заколдованный круг, право слово! Раз десять уже отвечал, но следователь упрямо возвращается к этому вопросу.

Вздыхаю и отвечаю практически на автомате:

– Бумаги, к сожалению, утеряны, но меня может опознать господин подполковник Густав Бирон.

– Станем мы его из‑за тебя тревожить. Да он и ведать‑то о тебе не ведает.

– Почему не ведает? Я и дома у него бывал несколько раз.

Может, расскажу, как мы прожект реформы подготавливали? Нет, не поверят. Да они тут вообще никому не верят. Служба такая. Разве что начнут подозревать еще и в шпионаже. Был бы человек – статья найдется, а эти господа и без Уголовного кодекса неплохо справляются. Чего хочешь подгонят. В какие угодно рамки втиснут.

– Ты, верно, худое что‑то хотел ему сотворить?

Логика убивает наповал. Ну да, пришел к Бирону на чашку чая и давай его травить, как Сальери Моцарта, а потом приехал в Россию, чтобы облегчить совесть. Отвечаю с негодованием:

– Да я бы лучше застрелился!

Если порвать рубаху на груди, будет перебор. Ограничиваюсь пылающим взором. Ха, взор и впрямь пылающий, аж искры из глаз сыплются. Так мне засветили, что я теперь в темноте без свечки ходить могу: поставленного «фонаря» на месяц хватит.

– Почему на спине рубцы от следов палаческих?

Ё‑мое, если сейчас упомяну, как в Тайной канцелярии пытали, так на меня столько собак навешают! Это ж как клеймо на всю жизнь.

– В прошлом году произошло недоразумение. Оно выяснилось.

В детали я не пускаюсь, а следователи почему‑то удовлетворены столь лаконичным пояснением.

– Может, ты из холопов беглых?

Скажи я настоящую правду, ты бы челюсть на пол уронил и до вечера поднимал. Из будущего мы, и холопы у нас есть, только по‑другому называются: пролетариат с инженерно‑техническими работниками, которым терять и впрямь нечего, кроме цепей да начальника, который как собака в будке гавкает, отрабатывая косточку от олигарха.

– Никак нет, я из курляндской шляхты. Мое родовое поместье находится возле Митавы.

(И занимает территорию размером с носовой платочек. Но это не для протокола.)

– Говори: о каком бунте али измене знаешь?

– Про бунт или измену ничего не знаю.

– Может, слышал, как персону и честь нашего величества кто‑то словами злыми поносил?

– Не слышал!

– Так пошто ты же «Слово и дело» кликал, супостат этакий?

Тут меня проняло:

– Потому что везу генерал‑аншефу Ушакову важное донесение, а солдаты на таможне едва меня не убили. Донесение мое государственного характера, в чем оно заключается, рассказать не могу.

– Брешешь, скнипа! В заблуждение ввести хочешь.

На этом допрос резко прервался. Такого поворота следователь не ожидал. Он ушел за инструкциями, а меня отправил в камеру.

Я долго не хотел полоскать фамилию Ушакова, полагая, что проблему можно решить и без вмешательства столь высокопоставленной особы. К тому же тайному лучше всегда оставаться тайным. Если хочешь достичь высот, держи рот на замке. Высоким покровителям это всегда нравилось, а мне без волосатой руки орудовать сложно. Счетчик тикает, до переворота все меньше времени, и больших успехов я пока не добился. Разве что помог организовать роту преторианцев в надежде, что те не рискнут обратить оружие против благодетелей. Но тут мне вспомнились гатчинские войска Павла Первого, которые не смогли защитить великого императора.

Нет, не все я предусмотрел. Мятежники могут оказаться гораздо хитрее. И что тогда?

Может, сподручней задушить гидру в зародыше? Мысль, конечно, интересная, но воплотить ее сложно. По идее, лучший вариант – спровоцировать переворот в тот момент, когда мятежники будут слишком уверены в себе и попадутся в предварительно расставленные ловушки. Повязать всех скопом, одиозным фигурам снести башку с плеч, а Елизавету, как самую главную…

Нет, в этом случае даже отправка в монастырь не подходит, а расправляться с отпрысками из венценосной семьи гнусными методами не хочется.

Удивительно, но именно такие мысли приходили мне в голову, пока я валялся на соломе, устилавшей камеру. И хоть тело болело от побоев, думалось почему‑то легко. Наверное, в подобное состояние впадают терзающие собственную плоть йоги. Ну его, хватит, а то мозги набекрень съедут.

Вечером допрос продолжился. Теперь вызвали всех пятерых. Сначала отлупили батогами, а потом предложили признаться в целом букете злокозненных намерений, направленных на свержение существующего строя и лично ее императорского величества. Кажется, это была домашняя заготовка. Возможно, кто‑то решил сфабриковать дело, которое могло бы послужить трамплином для дальнейшей карьеры. А что – засиделся какой‑нибудь чудак на другую букву в полковниках и решил проявить служебное рвение.

Вот тогда я не выдержал по‑настоящему и потребовал, чтобы меня поставили перед светлыми очами генерал‑аншефа. Очень сильно потребовал.

Поскольку случилось это глубокой ночью, экстренно выдернутый на допрос заспанный майор разозлился еще сильнее. Меня как следует отдубасили.

Хорошо, кожа стала дубленой, и я пострадал больше морально, чем физически. Чтобы меня изувечить, надо постараться, а здешние умельцы спецам из Тайной канцелярии в подметки не годятся. Понятно, что больно и неприятно, но терпеть я научился, так что проглотил горечь обиды, пересилил болевые ощущения и с удвоенной энергией начал настаивать на встрече с генерал‑аншефом.

– Будет он на тебя время тратить, пес смердящий! – рявкнул майор.

Хлоп! Здоровенный кулак угодил мне в лицо. Вроде не в первый раз врезали, уже успел притерпеться, привыкнуть, если можно так выразиться, но сейчас меня аж затрясло. Остатки благоразумия испарились в два счета. В порыве бешенства я так наподдал майору, что он пролетел метра два, пока не впечатался в стену.

Подскочили солдаты, повисли на плечах, сбили с ног, уволокли в камеру. Я решил: все, абзац котенку. Теперь точно грохнут. Но, удивительное дело, эта выходка сослужила добрую службу. Или сработало настойчивое упоминание имени Ушакова. Провернулись шестеренки сыскного механизма, кто‑то хорошенько подумал и решил с огнем больше не играть.

Утром следующего дня меня посадили в лодку и под усиленной охраной повезли в Санкт‑Петербург. Парней оставили в Кронштадте. Я справедливо полагал, что их могут свести в могилу, и пообещал выручить в максимально сжатые сроки.

– Только продержитесь! Ни в коем случае ничего не подписывайте, на себя не наговаривайте, – попросил я друзей перед тем, как меня вывели из камеры.

Шпагу мне и не подумали возвращать, о деньгах, которые были у меня в момент задержания, никто даже и не заикнулся, как будто их и в природе не существовало. Но маточники снова никого не заинтересовали. Они по‑прежнему оттягивали мои карманы. Судьба, подумал я.

Лодка причалила к набережной, оттуда мы направились пешком к Петропавловской крепости. Полоса везения продолжилась: моего давнего недруга Фалалеева сегодня не было на дежурстве. Конвоиры сдали меня под расписку незнакомому, но весьма предупредительному канцеляристу, у которого хватило ума поверить, что я действительно являюсь порученцем Ушакова.

– Кто ж вас так отделал, милостивый сударь? – произнес чиновник, внимательно разглядывая мои синяки и шишки.

– Никто. Поскользнулся и упал, – хмуро пробурчал я, понимая, что развивать тему недавних побоев бессмысленно, тем более что в прошлом году сполна хлебнул в стенах этого почтенного заведения. Рубцы на спине остались до сих пор, а вежливый доктор Джон Кук обещал, что к старости мои кости будут предвещать погоду не хуже барометра.