Конечно, Альберт по достоинству ценил великолепную выдержку бывшего гестаповца. Он приходил в благоговейный восторг при мысли, что этот человек, олицетворяющий собою мужскую красоту и силу, свободно говорящий на многих европейских языках, владеющий десятком различных специальностей, в конце концов стал всецело ему подвластен. Не было ни одного, даже самого пустякового, поручения, которое доктор не выполнил бы с блеском и удивительной точностью.

Альберт давненько уже вынашивал мысль послать Руммо к Витязю, с тем чтобы навести там должный порядок, ибо в противном случае провал слабенькой и малочисленной тартуской группы станет неминуем. Кроме того, необходимо было как можно скорее узнать все анкетные данные Уйбо. Запрос о нем был послан сразу же, как только он появился в Мустамяэ. Однако Витязь почему-то медлил с ответом. Сегодня вечером Альберт и собирался обо всем этом поговорить с доктором Руммо.

Руммо явился с опозданием на полчаса. Приветливо раскланявшись с хозяином, он удобно устроился в кресле и, пользуясь правом близкого друга семейства, собственноручно налил Альберту и себе по рюмке хереса. Только после этого доктор извиняющимся гоном сообщил, что имел несчастье наткнуться полчаса назад в лесу на ночной пограничный патруль, который обстрелял его машину.

— Бог мой, вас же могли узнать! — ужаснулся Альберт.

— Это исключено, — улыбнулся доктор. — На острове не меньше десятка «Оппелей». К тому же я слишком торопился.

Руммо достал из чемодана плоскую квадратную бандероль с почтовыми штампами и передал ее хозяину.

— Это все? — спросил Альберт.

Вопрос прозвучал неожиданно грубо.

Но доктор, вместо того, чтобы обидеться, грустно усмехнулся.

— Связной оказался очень милым собеседником, — вздохнул он. — Не уверен, будет ли наш разговор представлять для вас какой-нибудь интерес, однако, дружище Альберт, я должен сказать, что предположение мое относительно Уйбо полностью подтвердилось.

— Что такое? — сразу насторожился Альберт.

— В 1941 году Уйбо эвакуировался в Россию, — спокойно ответил Руммо. — Его мать — учительница, отец — рабочий. Во время войны Уйбо служил в эстонском национальном корпусе. Был рядовым девятьсот дзадцать пятого полка. Под Великими Луками он был ранен, долгое время лежал в госпитале и в звании младшего лейтенанта ушел в запас. В 1944 году поступил учителем в одну из таллинских школ, откуда и был переведен в Мустамяэ, А посему никакой разведывательной школы он, разумеется, не кончал и к советским органам госбезопасности имеет отношение не больше, чем мы с вами…

— Как! — заревел Альберт, не веря своим ушам. — Уж не думаете ли вы меня убедить, что Уйбо не агент?

— Именно это я и пытаюсь все время сделать.

— Пытаетесь? — переспросил взбешенный паралитик. — Почему-то я раньше ничего подобного от вас не слышал.

— Успокойтесь, мой друг, — пожал плечами Руммо, — волноваться из-за пустяков, право, не следует. А не слышали вы только по той причине, что не желали слышать…

Но Альберт не мог успокоиться. Хороши пустяки! Больше месяца он вел самую ожесточенную травлю Уйбо, мешал ему работать, всячески старался его очернить, из-за него, наконец, взбудоражил всю агентуру, и вот теперь выясняется, что все это впустую! Альберт прекрасно понял, чем это для него кончится, если только доктор не врет.

«Надо поскорее спровадить Руммо в Тарту», — решил он, и немного придя в себя, стал расспрашивать доктора, что он собирается делать во время своего отпуска.

— Жизнь холостяка, дорогой Альберт, — охотно переменил разговор Руммо, — несмотря на многие преимущества, все же имеет весьма чувствительные минусы. Увы, в провинциальной глуши это особенно заметно. Ваш покорный слуга решил на днях взять отпуск и поездить по курортам.

— Вот как? И вы уже наметили себе маршрут?

— Признаться, не совсем. Крым, Кавказ, Рижское взморье не прельщают меня, поскольку отдыхать я предпочитаю среди друзей. К тому же тамошние санаторные врачи отличаются крайним невежеством…

— О да, доктор, я понимаю вас. Только не кажется ли вам, что время для отдыха вы избрали не совсем удачное?

— Напротив, мой друг, — улыбнулся Руммо, — весна! Что может быть прекраснее!

— Весна! — поморщился Ребане. — Весна — прежде всего время, когда гремят грозы, когда штормовые ветры из Атлантики приносят с собой запах пороха. — Он выкатил из-за стола и каркающим от волнения голосом продолжал:— Слушайте внимательно, доктор. Настал час познакомить вас с нашими друзьями. Помнится, вы говорили о рекомендации… Я выполнил вашу просьбу. Можете не сомневаться, вас примут подобающим образом. Однако то, что я собираюсь вам предложить, выходит далеко за рамки простого знакомства. Вам придется поехать с важным и секретным заданием. Отправиться нужно немедленно…

— О, это любопытно, весьма любопытно, — серьезно проговорил доктор, подсаживаясь к паралитику. — Я весь к вашим услугам, дорогой Альберт.

— Благодарю, — сказал Ребане. Он вынул из столика запечатанное письмо и передал его доктору. Адреса на конверте не было. — В Тарту вас встретит профессор Олбен Карл Миккомяги. Пакет передайте ему, он знает, кому его вручить… И помните, доктор, отныне вы больше не принадлежите себе. Из двери, которую вы открыли, возврата нет…

В кабинет Альберта кто-то отчаянно забарабанил,

Руммо молниеносно спрятал письмо.

Паралитик побледнел.

— Кто там? — срывающимся голосом спросил он.

— Дядя! — раздался за дверьми встревоженный голос Ури. — Учитель Уйбо отыскал сегодня рапорт Вальтера!.,

Проводив доктора, Альберт тотчас заперся в химической лаборатории.

…Это была большая холодная комната с высокими застекленными шкафами, заполненными бесчисленным количеством склянок, колб и всевозможных приборов. На рабочем столе, прожженном кислотами, — настольная лампа и спиртовая горелка. В лаборатории две двери. Одна соединяется с квартирой Ребане, другая — выходит в седьмой класс. Эта последняя запирается большим старинным ключом, сделанным, по всей вероятности, еще во времена графа Людвига. Ключ Ребане бережет как зеницу ока, всегда держит у себя и никому не доверяет.

Проникнув в лабораторию, Альберт проверил, заперта ли дверь в класс, плотно закрыл на окнах шторы и, включив настольную лампу, стал распечатывать бандероль. У Ребане была странная светобоязнь. У себя в доме он свет не выносил. Вечный полумрак царил у него в кабинете. Он настолько привык к темноте, что при ярком свете чувствовал себя мышью, которую вдруг осветили зеленые огни кошачьих глаз.

В бандероли, как и ожидал Альберт, была книга. Это был новый, только что выпущенный учебник истории для семилетней школы.

Паралитик достал из шкафа два пузырька с кислотами и коробку с серебристым порошком кобальтина. Высыпав часть порошка в пустую склянку, Альберт заполнил ее кислотой, зажег спиртовку и принялся колдовать над раствором. Зеленый раствор постепенно превращался в желтый. Нагрев склянку до нужной температуры, он первые страницы учебника, номера которых оканчивались на нечетную цифру, смазал сначала кислотой, а затем раствором. На страницах под словами медленно проступали красные точки. Выписав помеченные слова, Альберт заметно расстроился.

— Руммо был прав, — прошептал он. — О чем думал этот олух Миккомяги, когда информировал меня, что в школу едет разведчик! Какой непростительный промах! Что же делать теперь, черт побери?.. Надо поговорить с Кярт, — решил он и, протяжно вздохнув, принялся обрабатывать последнюю страницу.

Закончив эту работу, он аккуратно разрезал корешок учебника ножом. В переплете между тонкими листами картона был искусно спрятан помятый листок письма; исписанный крупным, небрежным почерком. Прочитав его, Альберт согнулся в кресле и глубоко задумался. В этой позе и застала его заглянувшая в лабораторию Кярт Ребане.

— Боже, какая вонь! — с раздражением воскликнула она, подходя к столу. — Ты когда-нибудь отравишь меня этой гадостью!..

Альберт молчал.