Для Екатерины её первый роман обернулся жестоким разочарованием. Она впервые столкнулась с тем, что к ней относятся не только и не сколько как к женщине, сколько как к политику. С одной стороны, это льстило её политическим амбициям, с другой — больно задевало женское самолюбие.

Надо отметить, что в российской императорской семье относились к вопросу о происхождении императора Павла Петровича на редкость спокойно и даже с юмором. Так, когда император Александр III узнал о существовании версии о незаконнорождённости Павла, он будто бы перекрестился и сказал: «Слава Богу! Мы русские!», а когда ознакомился с её опровержением, добавил: «Слава Богу! Мы законные!»{17}

После рождения сына Пётр Фёдорович заметно укрепил свои династические позиции и как наследник русского престола, и как владетельный герцог Гольштейн-Готторпский. Постепенно он налаживает отношения с представителями русской элиты, которые начинают видеть в нём нового государя.

Политическая деятельность Петра Фёдоровича была подчинена интересам его будущего правления. «Несомненно, уже тогда начали складываться основные идеи и замыслы, которые он попытался реализовать при вступлении на престол. Великий князь начинает всё чаще высказывать своё мнение по поводу некоторых вопросов внутренней и внешней политики страны. Поскольку здоровье императрицы оставляло желать лучшего, влиятельные группировки элиты начали искать контакты с будущим государем. Наиболее заметную роль в его окружении стали играть Воронцовы. Представители старинного боярского рода, основатель которого служил ещё первому из московских князей Даниилу Александровичу, Воронцовы веками поставляли русскому государству высококлассных управленцев и толковых военачальников. Их близость к великому князю объясняется не только его симпатией к Елизавете Воронцовой, но и политическим расчётом.

Стали находить общий язык с Петром Фёдоровичем и Шуваловы, входившие в ближнее окружение Елизаветы. Страна готовилась принять нового государя.

А что же Екатерина? Она тоже стала искать силы, на которые могла бы опереться в политике. И такие силы нашлись. На первый взгляд это кажется странным — кто мог поддержать не имеющую никаких прав на трон авантюристку в её стремлении к власти? Конечно, взгляды наследника и его личность не у всех вызывали симпатию, но ведь он был законным государем, а в монархической системе уровень борьбы элит и политических группировок всегда идёт, не затрагивая самодержца. Борются за влияние на монарха, за доступ к нему, за те или иные решения, но никогда не затрагивается напрямую сама особа государя. Ибо его главная функция — сохранение устоев системы. Так было в XVI–XVII веках, так будет в XIX веке. Лишь в начале XX века среди элиты появятся желающие кардинально изменить «правила игры».

Но сложившаяся во второй четверти XVIII века политическая ситуация в России во многом отличалась от идеального образца монархической системы. «Устав о наследии престола» Петра Великого выбил из-под монархии важнейшую опору — положение о том, что выбор государя не зависит от человеческой воли. Пришедшие к власти в результате дворцовых переворотов Екатерина I и её дочь не обладали защитным иммунитетом, обычным для монархии. Они должны в значительно большей степени считаться с мнением и интересами элиты и, более того, закрывать глаза на её проступки. И здесь мы снова вернёмся к проблеме коррупции, которая уже сыграла один раз важную роль в истории российской царской семьи (см. выше главу о судьбе царевича Алексея).

Дело в том, что при монархическом государственном устройстве механизмы борьбы с нечестностью госслужащих работают совсем по-другому, нежели при знакомой нам демократии. В современном нам государстве чиновник является обычным служащим по найму и, как мы уже говорили выше, в основе его мотивации лежит материальная выгода — мне платят зарплату, я делаю свою работу. Такой подход делает управленца уязвимым перед предложением материальных благ со стороны. Важно также, что положение высших чиновников, включая главу демократического государства, ничем не отличается от чиновников нижестоящих. В результате коррупция является одной из главных проблем для демократии.

Конечно, демократическое общество уделяет значительное внимание борьбе с коррупцией, стремясь, с одной стороны, ограничить зону ответственности чиновников, а с другой — создавая мощные органы по борьбе с коррупцией. Всё это приводит к значительному увеличению государственного аппарата, а также к снижению его эффективности.

По-другому обстоит дело при монархии. Мотивация чиновника не ограничивается лишь получением материального вознаграждения за проделанную работу, но может иметь в своей основе идею служения государю как форму религиозного служения. Для такого человека подкуп будет не просто нарушением должностных инструкций, но и религиозным проступком. Безусловно, далеко не все чиновники являют собой образец добродетели и строгого следования долгу, но важно, что сама идеология государственной службы при монархии не допускает принятие посулов со стороны.

Важно отметить принципиальную разницу в распространении коррупции в монархическом и демократическом обществах — при демократии уровень коррумпированности чиновников возрастает снизу вверх, то есть наиболее коррумпированными являются управленцы высшего звена. При монархии, напротив, отбор чиновников идёт таким образом, что уровень коррупции снижается с ростом служебного положения.

Борьба с коррупцией при монархии значительно отличается от таковой при демократии. Отличается наличием на самом верху государственной пирамиды человека, который в принципе не может быть подвергнут коррупции — государя. И именно это позволяет вести успешную борьбу с коррупцией на самом высоком уровне, даже среди лиц, приближённых к особе его императорского величества. Угроза «дойду до государя» была не пустым звуком и вводила в трепет не одно поколение чиновников.

Советские историки и публицисты, рассуждая о расцвете воровства и взяточничества среди государственного аппарата Российской империи, любили цитировать фразу Николая I, якобы сказанную им своему сыну, будущему царю-освободителю: «Мне порой кажется, что только два человека в России не воруют — я и ты». Эта фраза должна была иллюстрировать разложение и безнравственный характер «реакционного царского режима».

Не будем выяснять, говорил ли государь такую фразу, или она представляет собой выдумку позднейших историков. Обратимся к её смыслу. И подумаем: не позавидовать ли нам жителям такого государства, где целых два человека гарантированно свободны от коррупции и занимают при этом два самых высших государственных поста? Глядя на современные российские реалии, поневоле позавидуешь далёким предкам, которые хотя бы могли не сомневаться в честности правителя своего государства.

Однако во времена правления Елизаветы Петровны этот механизм перестал работать. Государыня не могла позволить себе занимать жёсткую позицию в отношении коррупции просто потому, что прекрасно знала: и находящийся в заточении в Шлиссельбурге Иоанн Антонович, и находящийся в Ораниенбауме великий князь Пётр Фёдорович имеют куда больше прав на престол, чем она. В результате «государеву оку» — прокуратуре Российской империи — приходилось порой практиковать весьма необычные методы борьбы с коррупцией. Хорошо иллюстрирует нравы тех времён разговор, состоявшийся между генерал-прокурором Я.П. Шаховским и видным государственным сановником графом П.И. Шуваловым, в ведомстве которого органы прокуратуры нашли значительные упущения.

В ходе встречи П.И. Шувалов обвинял генерал-прокурора в том, что он напрасно причиняет ему неприятности. Шаховской отвечал, что он пытается пресекать только «противозаконные поступки» Шувалова, «основанные на личных выгодах», а также корысти. «Ваше сиятельство! Теперь вы уже довольно богаты и имеете большие доходы, — сказал Шаховской, — а я, при всех высоких титлах своих, и не мыслил ещё о каких-либо приобретениях. Дадим в присутствии его превосходительства (устроителя встречи графа И.И. Шувалова. — А.М.) честное слово друг другу: отныне впредь не заниматься более увеличением нашего достояния, не следовать влечению страстей своих, отступая от обязанностей и справедливости; но идти прямым путём, куда долг, честь и общая польза сограждан будет нас призывать. Тогда только соглашусь я носить имя вернейшего друга вашего, в противном случае молчать пред вами, угождать вам я не буду, чего бы мне того ни стоило».