— Сейчас, — обходчик пролистал списки, обнаружил фамилию отца и поставил рядом с ней какой-то значок. — Хорошо, спасибо, значит, среди живых можно его не искать. Жить вы будете в этой палатке. Раньше мы думали, что нам свободных мест не хватит, а теперь очень даже свободно стало, да и еды достаточно, можно не подгонять поезд с запасных путей. Я пошел, будут вопросы, знаешь, где меня найти.

— Да, знаю, — Лада села. — Только ты обещал сказать, где находится душ.

— Душа два, — улыбнулся Гриша. — Один общий — в конце платформы, там стоит оранжевая палатка, в ней душ и туалет, а есть стационарный, где мы разместились. Если хочешь, приходи к нам, я думаю, наши ребята возражать не станут.

— Обязательно приду, — покивала девушка. — Спасибо тебе за все, ты, Гриша, хороший человек.

— Да мы все хорошие в метро, работа у нас такая, помогать людям, — ответил обходчик. — Ты приходи, а то скучно здесь, развлечений никаких, а на поверхность не поднимешься, там все еще солнце бушует.

Он ушел, а Лада обвела взглядом палатку. Кроме нее в ней еще лежали две девчонки лет по семнадцать с зареванными лицами и две женщины чуть старше ее, каждой лет по двадцать пять, эти выглядели просто мрачными. Несмотря на то что все находились вместе в одной палатке, как-то ощущалось, что каждая из них сама по себе, и никто из них не знает, как существовать дальше.

Лада наткнулась на суровый и вызывающий взгляд женщины лежащей в углу и подумала, что вряд ли стоит начинать в этом месте со ссоры. Это всегда успеется, сейчас главное выживание. Сурового, мрачного изучающего взгляда Лада не испугалась, она умела постоять за себя. Пришлось научиться, когда папа засунул ее в прилегированную школу, в которой никто никого не любил, а дружбу заводили только по интересам, и каждый норовил выдвинуться за счет другого. Хорошо, что в свое время, когда она была еще маленькой девчонкой, отец поводил ее по мастерам рукопашного боя. Вряд ли они могли передать ребенку свое мастерство, но понимание того, что выигрывает бой только тот, у кого крепче воля, и кто уверен в своей победе, они дали. И еще научили терпеть боль, потому что страшна не боль, страшно унижение. Вероятнее всего это и сформировало ее, как личность.

Мать умерла, а отец больше не женился, хоть разные барышни частенько появлялись в их доме. Но всегда, во все времена он отдавал приоритет ей. И если она говорила, что эта женщина ей не нравилась, та тут же исчезала с горизонта. Отец был заботливым и нежным, поэтому Лада знала, что получит в этой жизни все, что захочет, главное, чтобы хватило силы воли и терпения. Так оно и получалось, она стала после окончания университета владелицей быстрорастущей фирмы, которую купила из своих карманных денег, и руководила ею без отца, советуясь только со своим компаньоном. А чтобы расти в бизнесе, приходилось встречаться с разными людьми, договариваться, находить общие интересы.

Иногда доводилось и драться, так что суровые взгляды девушек на нее большого впечатления не произвели, да и если честно, то противно ей было и тоскливо. Плохо жить без отца, телохранителей. И дело даже не в том, что они ей так сильно нужны, в обычной жизни она легко обходилась без них, просто исчезло осознание, что они рядом, а ощущение, что больше ей никто не поможет, было неприятным, пугающим и каким-то обидным. Разве она заслужила такое? Неужели она что-то сделала неправильно? Почему? За что ей этот кошмар? Да и чего хотят эти дуры? Явно же не добра для нее.

Она тяжело вздохнула, заставила себя подняться, потом обратилась к одной из женщин:

— Какую-нибудь одежду тут можно найти?

— Ты, я смотрю, со станционными путаешься? — фыркнула та, всем своим видом выказывая глубочайшее презрение. — Вот у них и спрашивай. Думаешь, водя знакомство с работягами, что-то выгадаешь? Так ты ошибаешься, мы здесь все в одной клетке заперты, скоро друг друга грызть начнем. Смотри, не на той стороне окажешься, проблемы получишь.

— Что? — захлопала недоуменно ресницами Лада. — Это ты сейчас о чем говоришь? Какая грызня? Кто кого станет грызть?

— Еды не хватит, и мы начнем друг друга жрать, — пояснила девушка, причем две девочки сразу испуганно прижались друг к другу, и на глазах у них показались слезы. — Об этом давно уже люди шепчутся. Станционные еду припрятывают на черный день, поэтому их убивать будут первыми, и тебя с ними заодно. Понятно тебе, шлюха метровская?

— А то, — Лада подошла ближе, схватила девушку за волосы, ударила в живот, а потом об колено, второй, которая вскочила с места и бросилась на защиту своей подруги, пнула в грудь, и та, хрюкнув, рухнула на походную кровать. Первой девице Гольбдерг добавила локтем по ребрам, когда, та взвыла от боли, бросила ее ударом ноги на пол. Подождав, пока та успокоится, прошипела. — А если попробуете еще что-нибудь обо мне подумать плохое или не дай бог сказать вслух, то придушу ночью обеих, а станционные помогут вас к мертвым оттащить, чтобы никто не искал. Ясно?!

— Все, все, — девушка понемногу пришла в себя и потрогала разбитый нос. — Я поняла. Не лезь ко мне! Не трогай!!!

— Кто к кому лез? — прошипела угрожающе Лада. — Ты что не поняла, что жить тебе осталось пару часов? Сейчас к ребятам схожу, расскажу, что вы тут задумали, и вам обоим конец. Дошло, стерва?

— Не убивай! — завыла девушка. — Прости, не знала, кто ты. Нам сказали, что ты шлюшка.

— Еще раз так назовешь, и больше твой противный голосок вообще никто не услышит, — мрачно пообещала Лада. — Я пошла в душ, приду, чтобы ни тебя ни твоей подруги здесь не было. Вы в этой палатке больше не живете. Ясно?

— Да, да, — девицы забились в угол. — Мы уйдем.

Она вышла, сама себе удивляясь. Чего так взъелась на этих дур? Понятно же, что ума у них нет, что ничего не соображают. Привыкли интриги плести, но они хороши на поверхности, когда их кто-то прикрывает, а здесь внизу, этого делать не стоит, потому что каждый человек на виду.

Но о том, что она сделала, Лада не жалела. Давно ее шлюшкой не называли. А если такое снести, только хуже будет, за спиной начнут шушукаться, договариваться, а потом стаей набросятся. Этого точно допускать нельзя. То что она с путевыми обходчиками разговаривала, еще не факт, что она с ними спит. Правда, говорить сейчас о чем-то конкретно глупо. Мир рушится, и что будет после того, как он рухнет окончательно, никто не знает. Вот отец бы сумел правильно сориентироваться, только нет его, совсем нет. Лада закусила губу, чтобы не завыть от горя.

На платформе она подошла к кухне, повар был тот же. Увидев ее, радостно закивал и, даже не спрашивая, наложил ей большую чашку из нержавейки рисовой каши с мясом. Гольдберг недоуменно посмотрела на чашку, она такую в первый раз увидела — на саксонский старинный фарфор, из которого она привыкла есть, посуда точно не походила, да и ложка не казалась фамильным серебром. Впрочем и сама еда показалась ей немного странной.

Лада села за складной стол и начала есть. К ее удивлению плов ей понравился, он был вкусным, сытным и отдавал какой-то травкой. Гольдберг съела полную чашку и даже не заметила, потому что внимательно наблюдала за тем, что происходит на платформе. Из шестнадцати палаток никто не выходил и никто не входил, шум голосов слышался, а людей не видно.

— Извините, — Лада подошла к повару. — Я, похоже, все самое важное проспала. Скажите, сколько осталось на станции людей?

— Немного, — повар покачал головой. — Должно было прятаться больше тысячи, думали, кухня будет работать круглосуточно, чтобы всех накормить, а осталось только двести пятьдесят шесть человек, это не считая станционного персонала, с ним набирается триста двадцать два.

— Дети есть?

— Грудники погибли после первого удара, — повар вздохнул. — А за ними старики и дети до пятнадцати. Вообще нет ни стара ни млада, выжили только люди зрелого возраста. Я слышал о твоем горе, Гриша рассказывал. Такая беда у всех случилась, и, как я понял, на других станциях та же история. Остались мы без стариков и детей. Плохо это.