- Откуда у меня авгиевы конюшни? - спросила запальчиво Ника. - Я молода, красива и не чувствую в себе того, о чем вы говорите.

   - Ну, может быть, тебе еще рановато браться за внутреннюю работу, - с чувством собственного превосходства заметил я.

   - А Боб говорит, что когда он общается со мной, то слышит голоса Ангелов. А ведь Ангел может говорить только через чистую душу!

   - В нашей душе, - ответил Джи, - есть ряд скрытых сторон, как положительных, так и отрицательных. Но мы обычно не осознаем их, пребывая в различных фантазиях, навеянных нашим окружением. Тебе гораздо важнее было бы сейчас начать систематическую работу по самоизучению. Никакие перемены не возможны, пока ты не познаешь саму себя.

   - Как же это сделать? - тихо спросила Ника.

   - Традиционный подход - это осознание себя в различных обучающих ситуациях, в различных географических точках с различным стихийным составом, при коррекции Мастера, который всегда может подставить тебе зеркало.

   - Я не понимаю того, что вы мне говорите.

   Я видел, что Ника колебалась, стараясь решить: уйти ей или продолжать беседу с Джи.

   - В настоящее время существует странствующая Школа, для которой “Кадарсис” является своеобразной оболочкой, защищая от давления социума. Если бы ты могла путешествовать вместе с “Кадарсисом”, то вошла бы в самый центр обучающей ситуации.

   - Я не могу себе этого представить, - сказала растерянно Ника. - Разве такое возможно?

   - Один из вариантов, - ответил Джи, - это стать администратором ансамбля. Сейчас у Нормана нет администратора, из-за его неуживчивого характера, и ты могла бы попробовать занять это место.

   - Это интересно, - Ника встала и вежливо улыбнулась. - Я всегда мечтала о путешествиях и очень люблю джаз. Это просто идеальная комбинация. Но как мне быть с учебой в университете?

   Раздался звонок в дверь, и Ника пошла открывать.

   - Ну как, братушка, - обратился ко мне Джи, - привлекательна ли для тебя перспектива путешествовать иногда в обществе Ники?

   - Конечно, - ответил я, - только и я не могу себе представить, как это может произойти.

   - Главное, - сказал Джи, загадочно улыбаясь, - это построить правильный “советского завода план”. Знакома ли тебе эта старая песня? Когда-нибудь я прокомментирую тебе ее с точки зрения Алхимии, и ты поразишься тому, какая в ней сокрыта мудрость.

   - Я не верю тому, что в дешевых советских песнях может быть мудрость.

   - Твое понимание - с наперсток, и я не могу влить в него ведро традиционного знания, - в этот момент в глазах Джи на мгновение открылась пустота.

   В прихожей появился Боб; он стоял, явно не собираясь задерживаться.

   - Мне очень интересен наш разговор, - сказала Ника, подкрашивая ресницы перед зеркалом, - но Боб приглашает меня в кафе.

   - Я думаю, - заметил Джи, - что это окружающая среда через своего посланца приглашает нас всех в неожиданное приключение. Ты не возражаешь, если мы продолжим разговор в кафе?

   - Прекрасно, - обрадовалась Ника.

   - Я надеюсь, - обратился ко мне Джи, - что ты будешь ассистировать мне в предстоящей ситуации?

   - Что вы имеете в виду? - насторожился я.

   - Ты же видишь, что Боб появляется точно в тот момент, когда наш разговор с Никой становится более глубоким. Значит, это неспроста. Попробуй, поговори с ним и дружески расположи к себе.

   - А знаете, что уже два часа? - радостно сообщил я, ибо мне совсем не хотелось мило беседовать с тем, кого я считал соперником. - Мы опаздываем.

   - Действительно, через час репетиция, - засобирался Джи. - Норман приехал лишь на два дня, так что сегодня последний концерт, а завтра мы уезжаем.

   Глаза Боба засветились удовольствием.

   - Так скоро? - заволновалась Ника. - Я даже ни о чем не успела с вами поговорить.

   - У нас есть еще сегодняшний вечер, - ответил Джи. - До свидания, принцесса.

   Во Дворце культуры Джи взял у вахтерши ключи от сцены, и мы принялись выносить аппаратуру из гримерных. Внезапно я вспомнил, как совсем недавно рассказывал директору скульптурного комбината о бедной больной бабушке.

   - Джи, - сказал я, когда мы уселись отдохнуть, - а я ведь должен завтра быть в Кишиневе.

   - Почему это вдруг? - спросил Джи, неопределенно глядя куда-то в сторону.

   - Мой трехдневный отпуск заканчивается, и я должен возвращаться на работу.

   Джи иронично заметил:

   - Конечно же, раз тебе надо на работу, то поезжай - этим ты подтвердишь свою невероятную дисциплинированность.

   От его слов я вскочил и нервно сделал несколько кругов по сцене.

   - Я должен еще купить билет на поезд, - сказал я.

   - Если тебе так хочется, - ответил Джи, - то покупай.

   Я поехал на вокзал и взял билет на утренний поезд следующего дня. На сердце было тяжело, словно я готов был совершить непоправимую ошибку. Я вернулся во Дворец культуры и увидел у входа новую ворчливую вахтершу.

   - Вы куда, молодой человек? - обратилась она ко мне.

   - Я из “Кадарсиса”, - ответил я, после короткой заминки.

   - Знаю я таких, “из Кадарсиса”, небось все на шару норовишь на концерт пролезть. Покажи-ка удостоверение.

   В этот момент в коридоре появился недовольный Петраков и на ходу прокричал:

   - Ты где это пропадал? А ну-ка быстро на сцену!

   - Проходи, бездельник, - злобно проворчала вахтерша, - тебе бы все по магазинам за водкой шляться. Не стой в проходе...

   - Касьян, - обратился ко мне Норман, едва завидев меня, - пожалуйста, передвиньте мою подзвучку. Что-то я плохо ее слышу.

   Я двигал подзвучку минут десять в разных направлениях, пока не расщепился на двух человек: честного трудягу, обязанного возвращаться в Кишинев, и романтика, желающего продолжать обучение. После концерта, все еще оставаясь в этом состоянии, я помогал собирать аппаратуру и грузить ее в большой трейлер. Петраков сел в кабину, а мы с Джи пристроились на ящиках в фургоне, и машина поехала на вокзал.

   - Почему вы выбрали такой низкий, тяжелый труд? - спросил я, вымотавшись после таскания ящиков.

   - Элементы спартанского воспитания, - сказал Джи, - абсолютно необходимы на посвятительном пути. Они дают искателю необходимую стабилизацию и прорабатывают его глубинные стихии, которые обычно скрыты от человека. Когда-нибудь я подробнее раскрою тебе эту тему.

   Вернувшись к Нике, мы заметили, что она печальна.

   - Какие у вас планы, господа? - спросила она, разливая чай.

   - Мой план всегда один и тот же, - ответил Джи, - продолжать посвятительное плавание на “Арго”. Что же касается брата Касьяна, то он сам может тебе рассказать.

   Я посмотрел в зеленые глаза Ники: они были как заветная дверь в мир грез моего сердца. Вдруг я понял, что не могу сказать ей о том, что возвращаюсь в Кишинев на работу. Я осознал, что не хочу больше никогда туда возвращаться; что мне плевать на карьеру лепщика, на скульптурный комбинат и на всю мою занудную прошлую жизнь, которая не стоила и выеденного яйца. Была еще какая-то иная часть меня, которая осознавала режиссуру Джи и восхищалась тем, как незаметно он подвел меня к грани нового вызова.

   Вдруг раздался голос Джи, который глубоко проник в центр нового осознания:

   - Если не хочешь возвращаться, то можешь поехать со мной в Москву.

   Играла нежная португальская музыка, дым от сигареты Ники, извиваясь фиолетовой змеей, медленно поднимался вверх. Я понял, что в этот миг я вернулся в свой родной дом и теперь уже не покину его. Я стоял на магическом перекрестке, ясно осознавая, что если сейчас не использую этот шанс, то никогда не достигну манящего берега свободы.

 Скорый поезд мчался по направлению к Москве. Размеренно стучали колеса, а за окном мелькали пожелтевшие поля. Джи бросил на меня свой глубокий взгляд, который, казалось, видел меня насквозь, и сказал: