– Как это не смогли подтвердить?! Как, я тебя спрашиваю?! – заорал Хабаров.

Доверительное:

– Вы же умный человек. Улик более чем достаточно. Только признание спасет вас.

– Сколько это?

– Лет двадцать пять – тридцать. Принимая во внимание, что вред интересам нашей страны не причинен, если ваши власти договорятся о том, чтобы вы отбывали наказание в своей стране, это лет девять-десять. В противном случае пожизненное заключение.

– Нет…

– Не сомневайтесь!

Короткое, формальное судебное заседание. Итог заранее известен.

Месторождение по разработке известняка. Палящее солнце. Рабский труд. От зари до заката. Жажда. Постоянная. Хроническая. Ночью холод и голод. От холода спасаются, сбившись в тесную стайку, честно пропуская тех, кто по краям, в серединку и наоборот. От голода нет спасения. Правда, днем, под палящим солнцем, есть почти не хочется, только тошнит да кружится голова. Дождь как праздник, как дар Господа. Дождю блаженно подставляешь белое от пыли лицо, и дождевая вода мешается с сочащейся из глаз солью…

Десять месяцев двадцать восемь дней. Этап. Услышав родную речь, шалеешь! Русские конвоиры как родные! Еда в самолете – куда там кремлевской кухне! Свои нары – роскошь! Барак – почти «Вилшер»! Дома!

От радости отходишь постепенно. Обида, боль возвращаются. Украдкой смахиваешь скупую мужскую слезу. Не долетая до земли, она превращается в льдинку. Столбик термометра на отметке –44 °C.

«Суки!!!» – злоба, черная, лютая.

Кусок жизни, по сути, украли.

«Где же ты, моя хрустальная Сиверсия? Снишься ты мне, затерянная среди снегов. Увижу ли тебя наяву? Доживу ли?»В ответ долгий, протяжный, похожий на стон волчий вой…

Глава 3. Предвидеть. По возможности, избегать. При необходимости – действовать. [31]

«Совершил посадку самолет, следующий рейсом Владивосток – Москва. Аttention…»

Голос был строгим и торжественным, точно девушке-диспетчеру до одури хотелось встретить именно этот рейс. Еще чуть-чуть мажора, и ей было бы не избежать праздничного ликования. Но в запасе не было этого «чуть-чуть», потому что прямо сейчас куда-то еще производилась посадка, чей-то вылет по метеоусловиям задерживался, и все это тоже нужно было объявить. Так что ликования не получилось.

Путешествуя налегке, не обремененный ни багажом, ни объятиями долгожданных встреч, Хабаров направился к выходу.

На стеклах дверей и окон-витрин аэровокзала шалили солнечные блики-зайчики, и люди отчаянно щурились, отдавая дань последним проказам ветреной, но все же золотой, вступившей в пору «бабьего лета», багряно-трепетной осени.

Здесь все было другим. И темп жизни, суетный, взахлеб, и лица, как бы на всякий случай холодно-отстраненные, с маской «каждый сам по себе», и чувства – в полдуши, и усталость – в полтела.

Глоток дорожной пыли вперемешку с моторным выхлопом, оглушающий людской водоворот, шум, гам, городская сутолока – новый день закусил удила!

И только апатичные голуби сонно моются в лужах.

– Хабаров? Саня!

Хабаров вздрогнул. Этот голос он узнал бы даже через тысячу лет. Он обернулся. Высокий русоволосый мужчина лет тридцати шести в униформе охранника с радиотелефоном, зажатым в руке, бежал к нему, ловко лавируя в толпе стремящихся в аэровокзал пассажиров.

– Саня! – слету он заключил Хабарова в крепкие объятия. – Позвонок! Как же я рад тебя видеть!

– Женька? Ты как здесь?

– Да я тут в службе охраны аэропорта. Чертяка! – он тряхнул Хабарова за плечи. – Ты куда исчез-то? На письма не отвечал. От свиданий отказывался. Я тебя у КПП в день освобождения до вечера прождал. Потом спросил, сказали, ты в каком-то фургоне уехал… Я так рад тебя видеть! – и Лавриков снова обнял Хабарова. – Я сейчас ребятам отзвоню.

– Погоди, Женя. Не хлопочи, – он отстранил Лаврикова. – Короче, я тоже рад тебя видеть. И… – Хабаров посмотрел в его внимательные умные глаза. – Не говори, что видел меня.

– Как же так…

Лавриков растерянно смотрел ему вслед. Вот Хабаров пересек площадь у аэровокзала, теперь сел в такси, уехал. Только тут он очнулся и торопливо набрал номер.

– В центр, на Ленинградский, – сказал Хабаров.

– К черту на рога! Сразу плати.

Таксист недовольно покосился на пассажира. Его потрепанный внешний вид доверия не внушал.

Хабаров протянул деньги.

– Вас через центр или по кольцевой? – пересчитав деньги и враз подобрев, осведомился таксист.

– По кольцу. Так ближе.

Дорога была долгой. Светофоры, точно сговорившись, никак не желали давать зеленый свет. Но на МКАДе поехали быстрее.

– Да, что ж ты, овца, делаешь? Куда ж ты прешь?! Кто ж вас за руль-то сажает?! А ты куда режешь?! – бубнил таксист. – Ты ж мне с аэропорта кровь портишь!

– Перестройся. Прибавь. Может, отстанет.

– Ага! Отстанет… Мы только за последние полгода троих похоронили.

– Думаешь, твой пугач за пазухой спасет?

– Ха! – таксист нервно хохотнул. – Хоть душу греет, и то ладно!

Он увеличил скорость, то и дело обгоняя островки попутных машин.

– Опять пристраивается! Вот, как день начнется с дураков, дураками и закончится! Утром меня на Ленинградском парочка кинуть хотела. За наркотой к трем вокзалам ехали. Втирали, на поезд, мол, опаздываем. Я гнал. Спина мокрая! Успел. А они мне: «Вот тебе сотня, денег больше нету!» Суки! Пришлось учить. Враз расплатились! – зло добавил он. – Слушай, а может, они это или за них кто? Больше-то некому.

Точно в подтверждение его слов раздался звук, сухой и хлесткий, как удар хлыста. Хабаров крутанул баранку вправо.

– В гробу я видел эту работу!

– Не иди по прямой. Лавируй! Понял? – и не дожидаясь реакции расстроенного водилы, он крутанул баранку влево. – Сейчас пост ДПС будет…

Но договорить он не успел. Пчела пропела возле уха. Тут же заскрипело паутиной трещин лобовое стекло, а на заднем точно по центру образовалась маленькая круглая дырочка с радиальным орнаментом по периферии

– Газу! – рявкнул Хабаров.

Но водитель был точно в ступоре.

– Лезь назад. Ляг на сиденье!

– Что?

– Лезь, если жить хочешь!

Хабаров сел за руль.

Скорость. Скорость! Скорость! Обгон. Еще. Довольно. Стоп! Вот она, эстакада. Ремонт ограждения. Тормоз. Резко. Машину развернуло поперек шоссе. Теперь вправо. И нырок! Откос был как отвесная стена небоскреба. Страшный крик таксиста, падающего на пол между сиденьями: «Чумовой, убьемся!» Пара километров по обочине. Лесопарк. Дорога. Ушли…

– Живой? – Хабаров обернулся к таксисту. – Впредь тебе наука будет. Смотри, кому клюв чистишь.

Тот шевельнулся, застонал, дрожащей рукой нащупал ручку дверцы. Поток прохладного воздуха устремился в салон. Свесив голову к земле, таксист чистил желудок.

Хабаров вытащил свою сумку из-под его ног и, не оборачиваясь, пошел по тропинке. Напрямик здесь было рукой подать.

Странное оно, время. Течет себе своим чередом, пыхтит потихоньку, быть незаметным старается. Вроде бы и нет его совсем. Ан, нет. То лишь наш желаемый самообман. Очнешься от него, когда увидишь будто выставленные специально, напоказ последствия безвозвратно ушедшего времени.

Не сняв потрепанной кожанки, запыленных ботинок, не сняв даже дорожной сумки с плеча, Хабаров неподвижно застыл в прихожей своей квартиры.

Пустота, тишина, холодный нежилой запах, засохшие цветы в горшках на окнах и антресолях и пыль. Пыль, отвратная, мышиного цвета, укутавшая толстым мохнатым ковром и пол, и мебель, и существовавшую здесь некогда жизнь.

«Мой склеп…»

Хабаров тряхнул головой, точно стараясь отогнать наваждение, наконец сбросил с плеча на пол сумку, потянулся к листкам бумаги на тумбочке в прихожей. Бумага пожелтела, но четко сохранила машинописный текст договора подряда десятилетней давности. Он грустно усмехнулся, бросил листки на пол.

«А это что?»

Он развернул исписанный красными чернилами листок.