В этот момент показавшийся в дверях полковник Гогоберидзе не в тему пафосно заявил:

– Что ж ты меня позоришь, старлей?! Я нашему гостю твои достоинства расхваливаю, будто девки на выданье, а ты?

– Амвел, ты не прав. Парень в отличной форме! Если учесть, что у него действительно было сегодня пять боевых, то он совсем молодец! – на чистейшем русском языке произнес «старик» и, наконец, ослабил захват. – Полковник, распорядитесь-ка насчет чайку!

«Старик» подал руку сидевшему на полу Найденову.

– Вы можете называть меня Сан Саныч. Мне понравился ваш перевод. Мне говорили, что вы знаете язык, но я не думал, что так хорошо. Болит? До свадьбы заживет! – улыбнулся Сан Саныч, глядя, как Найденов потирает шею. – Вы присядьте. Присядьте…

Найденов послушно сел напротив Сан Саныча, который теперь сидел на месте полковника Гогоберидзе.

– В вашем переводе только одна неточность. Но это скорее не от незнания языка, а от незнания истории. Был такой греческий поэт-комедиограф Аристофан. Жил в 445–385 годах до нашей эры. Так вот, в комедии «Лисистрата» он выступал против военной политики государства. Теперь вы знаете, как правильно перевести, что отношение к войне у меня, как вы сказали, «аристофано-лисистратское»?

– Зачем нужен был весь этот маскарад?

– Вот и чай! – обрадовался Сан Саныч. – Откуда вы так хорошо язык знаете? – спросил он, напрочь игнорируя вопрос Найденова.

– От верблюда! – буркнул Найденов.

– Старлей! У тебя совесть есть?! – рявкнул Гогоберидзе. – Ты чего подполковнику госбезопасности хамишь?!

– Извините, товарищ подполковник! – Найденов резко встал и вытянулся по стойке «смирно». – Прошу разрешить отбыть в расположение.

– Сядьте, Василий. Сядьте… – сказал Сан Саныч, мягко. – Амвел, оставь нас. Так откуда вы так хорошо знаете язык? – вновь спросил подполковник, дождавшись, пока закроется дверь за Гогоберидзе.

– Отец… Он знал язык. Всю свою жизнь изучал культуру афганского народа. Ту самую культуру, которую я сейчас методично изничтожаю. Залп – и нет культуры! Я родился в Кабуле, во время одной из командировок отца. У меня няня была из пуштунов. Мама говорила, что сначала я начал говорить на пушту, а только потом, годам к пяти, выучил русский. Потом английский. Я в Кабуле в английскую школу ходил при американском представительстве. Дома всегда на трех языках говорили. Отец хотел, чтобы я в иняз поступил. Ну, в общем, меня на три курса только хватило. Учился на «отлично», но было скучно. Зачем вам все это?

– А спорт?

– Что спорт?

– Когда вы черный пояс получить успели?

– В институте. Мне ж не надо было слова с грамматикой долбить. Вот и коротал свободное время в спортзале.

– Нравилось?

– Нравилось. Простите, а борода у вас настоящая?

– Настоящая, – Сан Саныч тихонько засмеялся. – Летать нравится?

– Нравится.

– А воевать?

– Воевать? – Найденов усмехнулся. – Это нравиться может только умственно неполноценному. Смерть. Грязь. Кровь. Пот. Нервы.

– Вы чай-то пейте, пейте, Василий. Как умер ваш отец?

Найденов резко отодвинул чашку, встал.

– Странная тема для чайной церемонии. Разрешите идти?

– Нет! – резко сказал подполковник. – Не разрешу.

Теперь они стояли друг напротив друга.

– Ты не знаешь, как умер твой отец. Тебе сказали, что он заболел, находясь в командировке, в Кабуле. Твоего отца хоронили в закрытом гробу. Знаешь, почему? – подполковник выдержал паузу. – Потому что пуштуны порезали его на куски, а перед этим долго пытали. Знаешь, почему? Потому что он отказался им выдать место, где спрятал меня. Он был … – подполковник запнулся. – Он был настоящий мужик и очень хороший друг. Благодаря ему я живой, а он…

– Заткнитесь! – Найденов сжал кулаки.

– Ваш отец, Василий, был полковником госбезопасности. Он не был институтским профессором. Он был боевой офицер! Профессионал очень высокого класса!

– В отличие от вас! – с вызовом заявил Найденов и от души, наотмашь врезал подполковнику кулаком в челюсть. – Ничего, подполковник, переживешь. Трусливые подонки живут долго.

– Ты ничего не знаешь! Заткнись!

– Спустите меня с лестницы, подполковник. Только это заставит меня заткнуться…

Генерал Гамов ладонями потер лицо. Давно это было!

…В маленьком спортивном зале кроме него не было ни души. С силовыми упражнениями было покончено, и теперь, напоследок, вися вниз головой на ребрах шведской стенки, подполковник Гамов с упрямым упорством качал пресс. Его худое, но мускулистое тело, несмотря на хмурую московскую зиму, было бронзовым от загара. Пот лежал на нем ровным глянцем. Черные с проседью волосы, доходившие до плеч, теперь растрепались и висели тяжелыми влажными прядями. Окладистая черная, с густой проседью борода почти скрывала коричневое от загара лицо.

– Иван Андреевич!

Старший лейтенант Найденов остановился в дверях. На нем были голубые американские джинсы и светло-серый франтоватый хлопчатобумажный пиджак, надетый поверх тонкого темно-серого пуловера.

Гамов на секунду замер, потом, изобразив лихое сальто, соскочил на пол, пошел навстречу.

– Красавец!

– Узнали? Я сам себя в зеркале не узнаю. Новая морда, новая жизнь…

– Наслышан, весьма наслышан о твоих успехах. Рад и горжусь!

– Спасибо.

Найденов сдержанно улыбнулся. Он был напряжен и сосредоточен.

– Иван Андреевич, я через три часа улетаю, может быть, больше не увидимся. Я должен попросить у вас прощения. Простите меня.

Подполковник удивленно вскинул брови.

– Что за минор?

– Я всего не знал. Ни о вас, ни об отце.

– Васька!

Они порывисто обнялись. Найденов зажмурился, затаил дыхание. Как в детстве, защипало глаза.

Гамов отстранил его, правой рукой обнял за плечи, улыбнулся.

– Что?

– Вспомнил нашу первую встречу. Н-да… Я четыре года был там. Наконец, мне удалось выскочить. Меня доставили на вашу базу. Даже переодеться не успел. Тут задание. Парнишку обработать надо. Я было отказался. Устал, как сотня чертей. Мне сказали: сын Анатолия.

Василий вздохнул. Враз охрипшим голосом произнес:

– Мне награды отца отдали. Их так много… – его голос дрогнул. – Жаль, мама не знала.

– Марта… Я желаю тебе такую же встретить.

– Когда постарею. Не хочу, чтобы у кого-то сердце за меня болело.

– У меня оно всегда за тебя болит.

– Вы все правильно сделали, Иван Андреевич. Если бы не вы, я бы спился давно.

– Не драматизируй. Куда сейчас?

– В Афган. Самолет через три часа. Поступаю в распоряжение некоего Шухраба.

– Шухраба… – Гамов усмехнулся. – Это я.

Генерал Гамов глянул на часы, достал пачку крепких «Дезери», выбрал сигарету.

– …Держите, уважаемый Шухраб. Это блок ваших любимых сигарет: крепкий «Дезери». В машине целая коробка. Пошлите кого-нибудь. Нигде их не делают такими ароматными, как в Штатах.

– Уверен, они так же хороши, как ваш американский английский, уважаемый Шон. Сегодня у вас нет акцента, свойственного китайцу.

– У меня для вас все самое лучшее, – улыбнулся Шон Цзы. – А что до акцента… Мы с вами давние деловые партнеры. Убежден, вы давно знаете о том, что я американский советник в этих стреляющих зыбучих песках. Так что китаец из меня неважный. Мои дед и бабка действительно были китайцами. Они эмигрировали в Соединенные Штаты. Родители уже стопроцентные американцы, хотя и с раскосыми глазами.

– Достойная откровенность. Я тоже кое-что для вас подготовил, Шон.

– Ответную откровенность?

– Именно. Наше дело стало слишком хлопотным.

– Согласен.

– Не сегодня, так завтра Советы покинут мою многострадальную родину. Это вопрос очень близкого будущего. Поверьте, Шон, месяц, может быть, два или три… Они выведут войска. Мои налаженные связи рухнут. Больше не будет авиадоставки прямо в Москву. Гнать героин караванами через таджикскую границу дорого и небезопасно. Каждый переход будет как маленькая война. Советские пограничники – это волки. Я уже стар. Я не хочу воевать. Я слишком много воевал за свою жизнь. Всевышний свел меня с человеком, который может быть полезен нам обоим.