Сомов протянул Орлову руку, потом обнял.

– Молодцы! Молодцы! Честное слово! – он хлопал Орлова по спине и растроганно улыбался, глядя, как, обняв друг друга, Олег Скворцов и Женя Лавриков смеясь катаются по снегу.

Игорь Лисицын и Сева Гордеев бежали к ним через парк, на ходу крича остальным спасателям: «Вернулись! Они вернулись! Мужики, они живы!».

Толпа человек в двадцать окружила Орлова, Скворцова и Лаврикова, подняла на руки. Голова кружилась от этого безобразия, от этой искренней, бесшабашной радости, от дружеского тепла и участия, от продолжения жизни без опасности, без оглядки!

– Стойте, мужики! – вдруг крикнул Женя Лавриков. – Пустите, говорю!

Он с трудом вырвался из дружеских объятий, продрался сквозь толпу.

У спасательского «Соболя» стоял Хабаров. Он был в своем грязном спасательском комбинезоне, в камуфляжной куртке с чужого плеча. Он сосредоточенно смотрел на восторженную встречу ребят, но был точно не здесь, точно оставил себя где-то за отступавшей молодой новогодней метелью. Снежинки путались и роились в его растрепанных ветром черных со свежей проседью волосах.

– Саня… – едва слышно произнес Лавриков.

Осторожно он протянул вперед руку и коснулся виска Хабарова, провел по волосам, которые то там, то здесь были прошиты белыми, как снег, прядями, виски же были абсолютно седыми.

– Позвонок».. – прошептал Лавриков.

Они обнялись и долго стояли так, не шевелясь.

– Живой… Саня, живой! Ты живой, чертяка! – растроганно повторял Лавриков.

Лавриков отстранился, тряхнул Хабарова за плечи и вновь уткнулся носом в его плечо и всхлипнул.

Их окружили ребята-спасатели, жали руки, хлопали по плечам, поздравляли со вторым рождением.

В машине Игорь Лисицын жестом фокусника извлек из-за пазухи бутылку коньяка.

– О! Малыш! Ты прямо ясновидящий! – зашумели позвонки.

– Спокойно. Не надо оваций. Держите стаканы.

Он протянул ребятам стопку белых пластиковых стаканчиков.

– Давайте за вас, мужики. Саня, Женька, Олег, Володя, Сева… С днем рождения!

Хабаров, не чокаясь, выпил коньяк, откинулся на сиденье и закрыл глаза. Он был уверен, что, если закрыть глаза, мысли и настроение по лицу не читаются.

– Сань, а девчонка жива?

Хабаров не ответил.

Разогретый коньяком, Орлов принялся бесцеремонно тормошить его за плечо.

– Володя, сядь! – резко сказал Лавриков. – Пей коньяк. Зачем ты с вопросами лезешь?

– Да жива, жива… – откликнулся Хабаров, не открывая глаз. – Врачи ее для порядка в больницу забрали.

– Ничего девчонка? – спросил Сева Гордеев.

– Ты на дорогу, бабник, смотри!

– Классная! – разоткровенничался Володя Орлов. – Все мужики дрожали, а эта боевая, хоть и лобешник разодран был. Помнишь, как она на охранника с автоматом смотрела, когда Саня ей лоб шил?

– Малыш, налей ему полный. Пусть заткнется! – склонившись к Лисицыну, попросил Лавриков.

Но коньяк не помог. Вцепившись в рукав куртки Хабарова, Орлов стал допытываться:

– Чё это на тебе, командир? Куртка странная. Твоя где?

Скворцов попытался оттеснить Орлова ближе к окну.

– Володя, сядь, родной. Отстань от командира.

– А пожрать чего-нибудь есть? У меня этот коньяк бродит по организму, как неприкаянный, – икнув, спросил Орлов.

Он на минуту затих, ожидая, что Малыш столь же волшебным способом извлечет из-за пазухи кусок колбасы или, на худой конец, прихваченную в придорожной тошниловке копченую курицу.

– Пи. дец! Я вспомнил! – вдруг торжественно объявил он. – Командир, я вспомнил, где видел твой прикид! – он вновь вцепился в рукав хабаровской куртки. – Это чмыря лысого куртка. Ну, их главного… Рождает же земля таких уродов! – Орлов сжал кулаки. – Задушил бы суку, если бы встретил!

Орлов рванулся к Хабарову, схватил за плечи.

– Сними это говно, командир! Сними!

Он принялся стаскивать куртку с Хабарова.

– Володя, сядь! Сядь на место! – Лавриков и Скворцов безуспешно пытались усмирить Орлова.

– Сева, останови! – Хабаров сбил руки Орлова, резко поднялся, пошел к двери. – Останови, я сказал! Всем до свидания. С Новым годом!Он захлопнул дверцу, остановил шедшее следом такси и спустя несколько секунд скрылся из виду.

– Здравствуйте, вы помните меня?

Егор Серебряков протянул Алине букет роз.

– Нет, простите…

Алина прикрылась одеялом.

– Я тот самый гаишник, что вытащил вас из вашей разбитой «Мазды».

Алина кивнула, перед глазами пронеслось видение ночных событий.

– Да. Я вспомнила вас. Это мне вам надо цветы дарить. Если бы не вы…

– Это же наша работа. Вас ваша коса спасла. Если бы не она…

Он присел на краешек кровати в ногах.

– Жарко здесь у вас.

– А мне холодно. Мне теперь все время холодно…

– Как вас здесь лечат? – не очень-то понимая, о чем нужно говорить, спросил Егор.

– Спасибо. Благодаря брату у меня теперь одноместная палата. Как ваше имя?

– Егор. Егор Серебряков. Я с врачом говорил. Он сказал, что переломов у вас нет. Легкое сотрясение мозга. В рубашке родились! Вот…

Он неловко замолчал.

– Егор, пожалуйста, извините меня, мне укол сделали, я должна поспать. Я очень хочу спать.

Серебряков поспешно поднялся.

– Конечно-конечно. Отдыхайте. Я, если позволите, зайду завтра.

– Завтра… Да. Заходите. Еще раз спасибо вам!

Она легла на бок, до подбородка укрылась одеялом, закрыла глаза. От холода и нахлынувших испытаний сжалась в комочек. Ей хотелось плакать, но глаза словно высохли. Все внутри заполнила ноющая пустота. Тогда она стала ждать. Ждать хорошего или плохого – и с этим уснула.

Алина очнулась оттого, что Хабаров гладил ее по волосам. Она приподнялась и порывисто обняла его.

– Я умру без тебя… – сквозь слезы прошептала она.

– Мне незачем жить без тебя ……Где-то позади бушевал буран, швыряя в белый свет пригоршни ледяной соли. Где-то позади остались лед, и снег, и холодная белая луна в просветах низких свинцовых туч. Здесь же, в этом загадочном месте, напоминавшем уютную бухту, защищенную неведомой силой от морозов, ветров, льда и снега, в дивном солнечном свете, на пригорке, цвели прекрасные голубые цветы. Он все-таки успел. Он все-таки почти дошел. Еще несколько шагов, и можно будет обнять это сокровище тундры – Хрустальную Сиверсию – своими усталыми, израненными в кровь лапами, вдохнуть их волшебный аромат и блаженно закрыть глаза. Но эти несколько шагов… Они самые трудные. Оказывается, мало найти, нужно еще и дойти! Даже если нет сил! Даже если стая в тебя уже не верит! И он вновь поднимается, и из последних, Богом посланных сил делает шаг, потом еще и еще… Из льдов и морозов неверия его сердце упрямо стремится туда, где есть любовь и где об руку с нею идут надежда и вера…

Глава 4. Хрустальная сиверсия

Первый луч солнца доверчиво заглянул в спальню.

– Доброе утро, родная.

Ладонью Хабаров коснулся ее щеки, погладил теплую кожу. Алина счастливо улыбнулась, потянулась к нему, обняла.

– Я люблю теб…

Он не дал ей закончить фразу. Слова утонули в опьяняющем поцелуе.

Порыв нежности. Жаркие ласки. Восторг страсти, уносящий двоих к зардевшимся рассветом небесам.

Им больше не нужно было жить только верой и надеждой. Настало время для всепобеждающей любви.

– Леш, ты прекратишь нянчиться со мною, как с маленьким? Давай еще сестрицу твою позовем. Вместе будете надо мною измываться! Кстати, вчера у нас в гостях ты мне показался куда более добрым и сострадательным.

Хабаров не любил больницы вообще. Его всегда охватывал панический страх перед этими учреждениями. После многочисленных процедур анализов и исследований на спецаппаратуре предложение Тасманова пройти томограф показалось ему явным перебором.

– Нормально со мною все. Ты слышишь меня, Леша?! Нор-маль-но! Из-за тебя меня сегодня Сомов к работе не допустил!

– Не ори. Здесь больница.