И он сердито стал укладывать вещи в лодку.

Бульчу был очень зол на «детей солнца»: они задели самолюбие нашего проводника, самую чувствительную его струнку.

Я сообщил в Москву и в Новотундринск о неожиданной помехе. «Продолжаем продвигаться, исправив повреждения,— так заканчивалась радиограмма.— Усилим бдительность. На привалах будем оставлять часовых».

Перебросились по радио несколькими словами и с Андреем. Мой друг с понятным волнением следил за нашей экспедицией. Поэтому, как ни экономили мы аккумуляторы, но Савчук все же милостиво разрешил мне извещать мыс Челюскин о каждом новом найденном нами письме Петра Ариановича.

Диверсия заградительного отряда, высланного из Страны Семи Трав, очень обеспокоила Андрея.

«В случае чего— радируй! наказывал он мне.— Укажи ваше место, характерные ориентиры. Вышлю самолет. Если туман, жгите костры».

Но о посадке самолета в ущелье, конечно, не могло быть и речи. Река была чересчур извилистой и узкой, а склоны — крутыми, иногда даже обрывистыми.

На худой конец, можно было рассчитывать лишь на «шумовой эффект», то есть попугать гулом мотора лазутчиков, когда те начнут слишком уж наседать.

Впрочем, Савчук не собирался прибегать к помощи самолета.

— Попугать! Вот именно попугать! — сердито передразнил меня этнограф.— А они-то ведь и без того до смерти напуганы, эти загадочные «дети солнца». Еще примут ваш самолет за Птицу Маук. Переполошатся, подхватят свои пожитки и откочуют куда-нибудь еще дальше в горы. Ищи их потом!..

В этом, по-видимому, был известный смысл. И все-таки нам с Лизой приятно было сознавать, что наш верный Андрей неподалеку, что он думает и тревожится о нас и в любой момент готов прийти на помощь.

3

Утром шестнадцатого июля я поднялся раньше всех и шепотом поздоровался с Бульчу, который, сгорбившись, сидел у лодки с ружьем на коленях. Потом я на цыпочках обошел мирно спавших Лизу и Савчука и, присев на корточки у вещевого мешка, принялся вынимать оттуда продукты.

Сушки, сушки, сушки… Ну и надоели же они, между нами говоря! Крупа… Сахар… А где банка с лососиной и консервированные персики, сберегавшиеся как лакомство? Неужели их оставили на предыдущем привале? Ага, вот они! Я торжественно извлек консервы с самого дна мешка и открыл маленьким топориком.

Теперь НЗ! На свет вслед за персиками появилась объемистая фляга со спиртом. Я сполоснул в реке кружки и расположил их в симметричном порядке вокруг фляги.

Отступил на шаг, полюбовался сервировкой. Хорошо, но все же чего-то не хватает. Чего? Наверное, праздничной скатерти. В таких случаях полагается скатерть.

Я в некоторой растерянности оглянулся по сторонам. Может быть, мох?.. Я бережно перенес флягу, лососину, персики и кружки на большую плоскую кочку, сплошь поросшую ярко-зеленым бархатистым мхом. Конечно, это не белоснежное, туго накрахмаленное полотно, но ведь мы не в «Праге» или в «Метрополе», а в горах Бырранга, почти на пороге каменного века!

Бульчу с удивлением смотрел на меня.

Разведя костер и набрав воды в чайник, я подвесил его над огнем, а сам пристроился рядом и закурил в ожидании, пока проснутся мои спутники.

Над кучей одеял поднялись вздыбленные и всклокоченные рыжеватые кудряшки. Лиза изумленно сказала хрипловатым со сна голосом:

— О! Готовится пир? Почему?

— А какое число сегодня? — ответил я вопросом на вопрос.— Забыла? Шестнадцатое июля!.. То-то и оно! Эх, ты! Ну, поздравляю, Лизок!

— Кого это вы и с чем поздравляете? — спросил Савчук, высовывая голову из-под одеяла.

— Лизу. С днем ее рождения.

— Боже мой! — Наш начальник с испуганным видом поспешно перекинул ноги через борт лодки.— Конечно же, и я… От души… Даже не подозревал, представьте себе... Ну, что бы заранее, Алексей Петрович, хотя бы вполнамека…

— Сама всегда забываю свой день рождения,— прервала его Лиза, беспечно тряхнув кудряшками.

Вскоре все участники экспедиции уже сидели вокруг кочки. Спирт — в самых минимальных дозах, потому что это был действительно НЗ —г неприкосновенный запас,— я с осторожностью разлил по кружкам. Чайник весело забормотал какую-то чепуху и просигналил струйкой пара: «Готов! Готов!»

— Ну, все как будто? — спросил я, в последний раз не без самодовольства оглядывая праздничный «стол».

Но Лиза не притрагивалась к еде. Она красноречиво-укоризненно смотрела то на меня, то на Савчука. Я тоже с недоумением посмотрел на него. Чем бы это он мог ей не понравиться? А! Он был не брит!

Я с сомнением провел ладонью по своему подбородку. Брился-то я, собственно говоря, вчера, но ради такого торжественного случая?..

Лиза требовала от нас с Савчуком, чтобы мы брились не реже, чем через день.

— Не надо распускаться,— говорила она.— Бритый человек всегда собраннее, энергичнее небритого,— сколько раз приходилось это замечать. Не забывайте и о чисто эстетической стороне дела. Многодневная щетина, фу-фу!.. Еще у вас, Володя, так-сяк, светлая, почти не видно. Но у Леши черная, разбойничья!.. Потом небритые, как правило, имеют болезненный, усталый вид. Прошу не снижать мой политико-моральный уровень!..

О Лизе можно сказать, что она обладала своеобразным житейским талантом: всегда умела поставить себя в правильное отношение с людьми, даже очень близкими к ней, причем очень спокойно, почти шутя, без всякого нажима.

— Извини, Лизочка, я сейчас,— пробормотал я и, захватив бритвенный прибор, отошел в сторонку. Сконфуженно пыхтя, за мной последовал Савчук.

Бульчу, ничего не понявший, вздохнул и принялся за лососину.

Не прошло и десяти минут, как мы снова сидели против Лизы, сияя гладко выбритыми щеками и распространяя вокруг запах тройного одеколона.

— Поздравляю тебя, милый мой Рыжик,— сказал я.— Желаю тебе… Но чего же тебе пожелать?

— О! Добраться поскорей до Страны Семи Трав!

— Вы, наверное, совсем не так хотели встретить свой день рождения,— сказал Савчук, выуживая из банки самый большой персик: наш начальник был сладкоежкой.— Мечтали о вечеринке, о танцах, быть может, даже о шампанском... А приходится поднимать кружки со спиртом на какой-то сырой мочажине, в пути...

— А я всю жизнь в пути,— бодро ответила Лиза.— Естественно, что и день рождения встречаю в пути. Я довольна. Ветер гонит тучи над головой, рядом позванивает река, а впереди они…

— Кто впереди?

— Истоки Реки Тайн! Ведь это очень хорошо, когда впереди ждут тебя истоки тайн…

Мы кивнули в знак согласия, потом подняли жестяные кружки, наполненные разбавленным спиртом, и чокнулись.

— Ну, будьте здоровы, дорогая Лиза!— провозгласил Савчук.— Пью ваше здоровье. Желаю вам всего, всего…

— И все-таки неловко без цветов,— огорченно сказал я, ставя кружку на мох. — Тебе, Лиза, оно, может, и ничего, а нам с Савчуком неудобно. Полагается преподносить в день рождения цветы.

— Ну что ж,— пробормотала Лиза, посмотрев на меня чуть лукаво, искоса.— На квартире в Москве нас, конечно, дожидаются цветы. Целая корзина гортензий, заказанная по телеграфу с мыса Челюскин…

Савчук недоумевающе поднял брови.

— Это от Андрея,— пояснил я.— Андрей всегда преподносит ей корзину гортензий ко дню рождения. А если находится в плавании или на полярной станции, то заказывает цветы по телеграфу и «красная шапка» — посыльный из магазина — приносит их к нам на квартиру.— Я повернулся к Лизе: — Гортензии, кстати сказать, не дожидаются тебя на этот раз. Ведь Андрей знает, что ты не в Москве, а в горах Бырранга.

Лиза сидела неподвижно. Выражение ее лица стало рассеянным, грустным и ласковым.

Я понял: думает сейчас о том, что наш Андрей так и не женился. При встречах он ничем не проявляет своих чувств к ней, держится на редкость ровно, приветливо, просто, и лишь раз в году, шестнадцатого июня, позволяет напомнить о своей любви неизменной корзиной цветов.

— Говорите, заказывает по телеграфу из Арктики?— в раздумье повторил Савчук.— Где же он их заказывает? Наверное, в магазине на Петровке?