Неужели это Петр Арианович?..

Я представлял его таким, каким видел в последний раз, много лет назад: молодым, жизнерадостным, с бодрой и веселой улыбкой, с непокорной копной светлых густых волос. Передо мной же был невысокий седой человек, одетый в убогие, потерявшие мех оленьи шкуры.

Я подбежал к Петру Ариановичу. Он неуверенно и робко смотрел на меня через старомодные овальные очки. Одно стекло в них треснуло, дужки очков были связаны какими-то ремешками.

— Я Леша, Леша, ваш ученик,— бормотал я, задыхаясь.— Помните: их двое было у вас — Леша и Андрей?

— Леша, ну как же!— ответил Петр Арианович, продолжая снизу вверх вглядываться в меня.— Леша, Андрей… Леша и Андрей!..

Он нерешительно посмотрел на Савчука, думая, наверное, что это Андрей, и не узнавая его.

Потом шагнул вперед, и голова со спутанными седыми волосами крепко прижалась к моей груди. Голова Петра Ариановича — на уровне моей груди!

Признаюсь, в тот момент я не был способен ясно оценивать окружающее, оглядываться по сторонам: не видел никого, кроме моего дорогого старого учителя, которого отыскал на краю света, за Полярным кругом. Но за нами настороженно наблюдали сотни глаз. Каждое движение, интонация взвешивались, обсуждались.

Краем глаза я увидел, что лица окружавших нас людей просветлели. Ошибки не было! Тынкага признал пришельцев! Это были люди одного с ним племени,— стало быть, друзья «детей солнца»!

3

Из моих объятий Петр Арианович перешел в объятия Лизы, потом его подхватил Савчук и троекратно облобызал.

Все спуталось. Я даже забыл, что Петра Ариановича и Савчука надо познакомить.

Этнограф начал говорить что-то о тех ценных открытиях, которые сделал ученый в горах Бырранга.

— Да что вы?— искренне удивился наш учитель.— Я ведь сделал очень мало. Что же я мог сделать здесь один?

— Нет, нет, сделали очень много,— убежденно сказал этнограф.— Вы сумели удержать «детей солнца» у последней черты.

Выражение «последняя черта» было правильным. В этом году «дети солнца», как никогда, боялись наступления зимы.

— Мы не были уверены, переживем ли эту полярную ночь,— сказал Петр Арианович своим негромким, глуховатым голосом.— Продовольствие, увы, на исходе… Животных в котловине осталось совсем мало…

Он рассказал, что, готовясь к самому худшему, спрятал в тайник все свои дневники и журналы наблюдений, которые вел на протяжении долгих лет, пребывая в котловине.

— Сейчас покажу вам,— сказал он.— Это самое ценное, что было у меня… Мой, так сказать, вклад в революцию…

Петр Арианович смущенно кашлянул, так как фраза показалась ему, наверное, слишком громкой.

— Не хотелось, знаете, возвращаться домой с пустыми руками,— признался он и неожиданно улыбнулся так хорошо, по-доброму, как умел улыбаться только наш Петр Арианович.

— Но ведь это тоже ваш вклад,— подхватила Лиза, указывая на толпившихся вокруг нас «детей солнца».

Да, это был, конечно, тоже «вклад», и немалый!..

— На глаз здесь человек около ста,— сказал я.

— Сто тридцать два,— педантично поправил меня Петр Арианович.— В чумах есть больные и старики, которым трудно ходить…

Мы двинулись вдоль стойбища.

«Дети солнца» не сопровождали нас толпой, как можно было бы ожидать. По знаку Петра Ариановича они занялись своими делами: одни набирали воду в деревянные котлы, другие подтаскивали дрова к кострам, третьи экономно накладывали на маленькие лотки полоски мяса.

Видимо, как ни бедны были хозяева Страны Семи Трав, но по случаю прихода соплеменников Тынкаги готовилось угощение.

Мужчины сидели к нам боком или спиной, проявляя редкое самообладание. (Видимо, считалось неприличным надоедать гостю преувеличенным вниманием.) Только женщины, хлопоча у огромных деревянных котлов, украдкой провожали нас любопытными взглядами.

— И подумать только, что все они могли стать жертвой миража, вымысла, давно исчезнувшей двуглавой птицы,— пробормотал Савчук.

— А, вы уже знаете? — оживленно спросил Петр Арианович.

— В самых общих чертах,— поспешил оговориться Савчук.— Нам еще не ясна связь между эмблемой царизма и бегством «детей солнца» в горы.

— Тогда я знаю больше вашего,— сказал Петр Арианович.— Но пойдемте дальше: хочу «представить» вам Хытындо и Якагу. Они содержатся под стражей… Так вот, видите ли, до сегодняшнего дня я тоже бродил в потемках. Помогли Нуху и Неяпту.— Он показал на двух рослых воинов, которые молча следовали за ним по пятам.— Они отняли у Хытындо тщательно сберегавшийся ею «талисман».

— Где же он?

— Вот! — И Петр Арианович протянул нам клочок бумаги, пожелтевший по краям и на сгибах. Это было последнее «письмо» из прошлого.

С разочарованием я убедился в том, что это всего лишь инструкция по переписи, датированная 1897 годом. Внизу жирным черным пятном расплылась гербовая печать. На ней довольно явственно виден был распяленный орел о двух головах.

Савчук бережно принял у Петра Ариановича листок и внимательно осмотрел его.

— Да,— сказал этнограф с удовлетворением,— с помощью этого документа можно связать все разрозненные концы воедино…

Его прервали взволнованные возгласы. «Дети солнца», возившиеся возле котлов, стали подниматься со своих мест и указывать вверх.

Мы проследили за направлением их взглядов. Почти по самому гребню быстро двигалась человеческая фигура. Вот она припала на одно колено, обернулась, спустила стрелу с тетивы. Потом, пригибаясь, снова побежала.

Из-за скал показалась вторая фигура. Преследователь бежал, не стреляя, видимо рассчитывая каждое движение. В вытянутой руке его было копье. Я догадался, что это Кеюлькан. Сын Нырты мчался длинными прыжками, весь подавшись вперед. Тонкий силуэт его четко рисовался на фоне бледно-голубого неба. Оба — и беглец и преследователь — вскоре исчезли за скалой.

Я вспомнил слова: «Отца убил Ланкай. Сегодня Ланкай умрет!..»

Значит, наш проводник разыскал Ланкая, а тот был так растерян, так страшился возмездия, что не принял открытого боя.

— Мы нашли труп Нырты,— объяснила Лиза Петру Ариановичу.— Кеюлькан узнал, что Нырту убил Ланкай.

— Я понял! Кеюлькан мстит…

Он повернулся к сопровождавшим его Неяпту и Ну-ху, что-то повелительно сказал им. Воины переглянулись, насупились, отрицательно покачали головами. Потом один из них произнес длинную фразу.

— Тынкага приказывает вернуть Кеюлькана,— быстро перевел Бульчу.— Они отказываются.

— Боятся оставить меня одного,— пояснил Петр Арианович.— Обещали Кеюлькану не отлучаться ни на минуту. Но сейчас это уже не имеет значения…

Он снова обернулся к своим телохранителям. Наконец один из них, сердито сплюнув, отошел и скрылся за деревьями, другой придвинулся к нам поближе.

— Не хочу, чтобы Кеюлькан стал убийцей,— сказал Петр Арианович.— Надеюсь, что Неяпту вернет его… Но продолжайте ваш анализ инструкции с гербовой печатью.

Мы присели на траву подле одного из чумов.

В старое время в тундре, по словам Савчука, вообще боялись переписи. Понимали: чем больше людей перепишут, тем больше будет ясак (налог). Тут-то и выдвинулись на первый план Хытындо из рода Нгойбу и Якага из рода Нёрхо.

По-видимому, жульническая комбинация созревала в голове Хытындо постепенно. Быть может, уводя с собой на север большую часть двух родов, она хотела только переждать перепись, а потом вернуться. Не исключено, что аппетиты ее разыгрались позднее, когда она убедилась, как выгодно держать сородичей в страхе перед Маук.

Так или иначе, инициаторы ухода заняли первенствующее положение в своих родах. Они беспрерывно подогревали паническое настроение, страх перед переписью.

«В тундре стало очень тесно,— нашептывали Хытындо и Якага.— Нганасанов хотят извести. Перепишут, потом изведут…»

Между тем на севере полуострова, в горах Бырранга, если верить сказкам, находилось нечто вроде тундрового первобытного рая: Страна Мертвых или Страна Семи Трав. (Видимо, пласт угля уже горел в то время.)