— Нет, не всё,— предупредил я, когда Петр Арианович сделал движение, чтобы отойти от рации.

Я начал искать хорошо знакомую волну в эфире. Лиза догадалась, какую радиостанцию ловлю, потому что ласково взяла Петра Ариановича под руку.

Наш учитель стоял совершенно растерянный. Радио для него не было новостью, но такое применение его в походных условиях он наблюдал впервые.

— Земля Ветлугина?— громко спросил я.

Петр Арианович с изумлением посмотрел на меня.

— Синицкий? Попросите начальника полярной станции Синицкого. Говорит Алексей Ладыгин… Синицкий? Привет!.. Сейчас с вами будет говорить Ветлугин… Да, да, Петр Арианович Ветлугин! Нашли, нашли!.. На Таймыре, в горах Бырранга… (Я обернулся к Петру Ариановичу.) Земля Ветлугина передает вам самый пламенный арктический привет!.. Вот, слышите?..

Так старый географ услышал свою Землю, свой Архипелаг Исчезающих Островов, об открытии которого еще не знал…

— Мне так много надо узнать,— сказал он, когда закончился разговор с Землей Ветлугина.— Впору сесть за парту с четырехклассниками… Подумайте: в мое время Русанов отправился в экспедицию без радио. Аэропланы (вы называете их самолетами) поднимали только одного человека и были похожи на летающие этажерки…

Лиза хотела что-то сказать, но он прервал ее:

— Не утешайте меня. Зачем? Я счастлив, что мне предстоит так много узнать. И я ведь должен еще дописать историю «детей солнца» — историю отколовшихся родов Нёрхо и Нгойбу,— поправился он.— Ну что ж! Я сделаю это!..

До меня донеслись оживленные голоса. Я оглянулся. В кругу вновь обретенных сородичей восседал Бульчу.

Старший проводник экспедиции со снисходительной улыбкой показывал подаренные ему за отличную охоту именные часы и даже давал желающим послушать, как они тикают.

Один из почтительных зрителей сказал длинную фразу,и Бульчу удовлетворенно кивнул.

— Таких нет даже у Тынкаги,— перевел Петр Арианович с улыбкой.— Он прав. У меня есть только водяные часы… А вот ваш проводник говорит… Что он говорит?.. Сны на стене— это не колдовство!.. Не могу понять…

Наш учитель вопросительно посмотрел на нас.

О! Знаменитые сны на стене! Бульчу— в своем репертуаре! Но никогда этот заезженный, известный всей таймырской тундре репертуар не был так кстати, как сейчас!

А ведь он только рассказывал «детям солнца», как живут теперь их родичи, оставшиеся в тундре!..

Я перехватил взгляд Хытындо, который она метнула на нас из-под тяжелых морщинистых век.

Потом она вытащила из-за пазухи желтую повязку с бахромой и завесила себе лицо. Я понял, что это шаманская повязка. Хытындо не хотела видеть торжества Тынкаги, видеть Тынкагу и друзей Тынкаги. Она хотела жить и умереть в том странном мире вымыслов, призраков, который создала сама, чтобы пугать своих соплеменников и, пугая их, безраздельно властвовать над ними…

* * *

…Так с желтой бахромчатой повязкой, наброшенной па глаза, опустив плечи, на которых тускло отсвечивают ритуальные побрякушки, продолжает сидеть шаманка Хытындо за стеклом большой витрины в Музее народов СССР. Рядом, у костра, стоит Нырта, небрежно опершись на копье. Вдали, на фоне лесистого ущелья, поднимаются столбы дымков…

Фигуры сделаны на редкость хорошо. Музейный художник сумел удачно расположить их и уловил главное — гнетуще-мертвенное оцепенение, разлитое в этом реликтовом первобытном мирке.

Могу удостоверить: Хытындо из глины и цветных тряпок очень похожа на настоящую Хытындо. О Нырте мне трудно судить. Ведь я, к сожалению, не видел его живым.

Если вы, прочитав эту книгу, соберетесь посетить музей и дойдете до зала позднего неолита, то убедитесь, что подле витрины с Хытындо и Ныртой толпится больше всего посетителей. Здесь дело, по-видимому, не только в искусстве художника, хотя и это имеет значение. Драматическая история двух родов, Нёрхо и Нгойбу, заблудившихся в горах Бырранга, стала широко известна из печати и привлекла всеобщее внимание и сочувствие.

Однако вряд ли кто-нибудь из посетителей знает о том, что сотрудник музея, невысокий старик в очках, который, прихрамывая, расхаживает подле стендов и дает объяснения, не кто иной, как прославленный Тынкага нганасанских песен — Петр Арианович Ветлугин!

Лишь очень внимательное, настороженное ухо уловит в его негромком, как бы доносящемся издалека голосе интонации скорби, сожаления, гнева — интонации участника всех описываемых им событий. Ему порой кажутся невероятными эти события. Ему кажется, что кто-то другой, а не он побывал в ущелье «детей солнца» и на протяжении более чем двадцати лет, с помощью верного Нырты, боролся против тирании тупой и хитрой шаманки.

Но иногда по вечерам Петр Арианович, с разрешения директора, задерживается в музее. Он пишет научный труд и, не доверяя памяти и дневнику, предпочитает иметь все нужные материалы под рукой.

Оставшись один в притихших полутемных залах, он с новой силой ощущает себя отброшенным вспять, в каменный век. Настольная лампа очерчивает круг света на лежащей перед ним рукописи. За пределами стола, по углам, громоздится сумрак. Вот там угадываются круглые, оплетенные кожей щиты, там — силуэт закольцованного в горах Бырранга гуся, а над ним распялился орел, отбрасывая угловато-зловещую тень на стену — абрис Птицы Маук.

Петр Арианович кладет ручку и откидывается на спинку стула, позволяя себе минутный отдых. Географ думает о «детях солнца». Нагоняя время, они ушли вперед со своими вновь обретенными сородичами, а он, Тынкага, добровольно остался в каменном веке, чтобы написать их обстоятельную историю.

Потом, поработав еще с часок, Петр Арианович разгибается, аккуратно укладывает рукопись в ящик письменного стола и выходит на улицу, в сверкающую огнями Москву, в двадцатый век…

1954 г.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

В повести «Страна Семи Трав» описан быт таймырских нганасанов, которых дореволюционные этнографы называли самоедами. В прошлом это был, пожалуй, самый отсталый народ в нашей стране. К 1940 году, когда развертывается действие повести, нганасаны уже объединились в колхозы и значительно выросли в культурном отношении. Я наблюдал их в 1940 году, а затем в 1948 и в 1954 годах. Нганасаны-колхозники вели кочевой образ жизни. Это вызывалось потребностями их хозяйства, основанного на охоте, оленеводстве и рыболовстве. Все дети нганасанов учатся в школах.

Многие из взрослых окончили различные курсы и работают председателями колхозов, бригадирами, счетоводами, ветеринарными фельдшерами, зоотехниками и т.д. Материальное благосостояние нганасанов и их культурный уровень растут из года в год.

В 1897 году нганасаны были впервые переписаны. Их оказалось 876 человек, в том числе 177 человек вадеевских нганасанов, среди которых развертывается действие повести Л. Платова.

Нганасаны раньше носили на шее большой медный диск, который назывался «Счастье шайтан солнечный глаз». Вообще солнце пользовалось у них большим уважением. Герои их преданий, вместо того чтобы сказать: «Я жить хочу»,— говорили: «Я солнце видеть хочу». К солнцу они обращались за помощью, принося ему в жертву оленей. Поэтому Л. Платов совершенно обоснованно дал им название — «дети солнца».

Родственные по языку ненцам, нганасаны во многом отличались от них. Они, например, не имели, подобно ненцам, родовых кладбищ, а оставляли своих покойников там, где они умирали, иногда закапывая их в землю, иногда укладывая в лесу в специальном чуме, или в тундре— прямо на санках, обращенных на север, в сторону мифической Земли Мертвых.

Конечно, и оазис в горах Бырранга, и история «детей солнца» — вымысел, как и все действующие лица повести. Но надо сказать, что предания о каких-то неизвестных народах, якобы обитавших в тех или иных труднодоступных местностях — тундрах, горах и т. п., были очень распространены в Северной Сибири. Л. Платов узорами своей фантазии расцветил предположение, на которое намекают некоторые этнографические данные.