А потом они решили было позвонить деду Грише и ещё раз поблагодарить за собрание, но оказалось вдруг, что уже первый час ночи, и тут они разом устали, так что сил едва хватило сгрузить посуду в мойку, и ровно через пять минут Зоя спала как убитая, не услышав даже Пашкиного обещания перемыть чашки завтра перед школой. И никаким страхам было в эту ночь не под силу разбудить её!

…Разбудил её через час телефонный звонок.

Незнакомым голосом кузина Люси сообщила, что вечером умерла Настя.

Она не дожила до Нового года восьми дней.

Глава 26

Хоронили не Настю – другую женщину.

Украдкой Зоя взглядывала на лица собравшихся у гроба: неужто никто не замечает подмены? Но нет: ни тени сомнений не чувствовалось ни в глазах, ни в словах присутствующих. Однако та, которая лежала в гробу, совершенно точно не имела с Настей ничего общего. То была совершенно незнакомая женщина, крошечная и иссохшая, казавшаяся ещё меньше и бледнее из-за роскошных, породистых гвоздик – алых, розовых, белых, – которыми провожали её в последний путь. Но разве могла Настя ТАК выглядеть – даже в такой серый и ветреный, пронзительно холодный день, не смягчённый ни лёгким снежком, ни мимолётным лучом слабенького зимнего солнца? И, в конце концов, даже после смерти?!

Постепенно Зое стало казаться, что и другие, живые люди вокруг изменились до неузнаваемости. Две дряхлые, с дрожащими щеками старушки, из последних сил поддерживающие друг друга, никак не могли быть так хорошо запомнившимися ей весёлыми соседками! Унылый мужчина с одутловатым лицом смутно, как портрет в старости, напоминал красавца Олега. Нельзя было даже убедиться, точно ли тётя Лора сидит на стареньком стуле у изголовья, потому что фигура её пряталась в бесформенной тёмной шубе, а лицо она всё время закрывала огромным клетчатым платком. К тому же Зою оттесняли от гроба всё новые и новые приходящие с цветами и венками – вовсе не знакомые люди, мужчины и женщины, молодые и пожилые, и какие-то совсем подростки, заполнившие уже полдвора.

– Вот, нашла, – сказал хриплый голос у самого Зоиного уха, и краснолицая тётка в нелепом беретике с бантом зачем-то сунула ей толстую книгу.

Зоя машинально подставила руку, ощутила холод гладкого твёрдого переплёта. На обложке было изображено что-то вроде серого полотна дороги, поперёк которого лежала худенькая девушка. Эту девушку, казалось, силой опрокинули навзничь, тоненькая рука взметнулась в беспомощной попытке сопротивления, а голубое платье бесстыдно задралось вверх, сбоку виднелось оголённое бедро. Но кто обидел девушку – оставалось неясным… Не сразу бросалась в глаза узкая надпись-заголовок – «Бесчестье». Повыше, буквами покрупнее значилось имя автора – «Дж. М. Кутзее».

Наверное, целую минуту Зоя тупо смотрела на эту обложку, что-то вспоминая и соединяя в уме, прежде чем вглядеться в лицо тётки и тихо вскрикнуть:

– Люська! Это ты?!

Тётка… нет, действительно Люська кивнула, рот её скривился и выпустил ещё несколько хриплых слов:

– Надо положить к ней… как она хотела… или не разрешат, думаешь?

Ещё минута прошла, пока Зоя осознала смысл сказанного. Но ответ родился быстро.

– Не выдумывай! Лучше сама прочти – ЗА НЕЁ. ОНА бы тебе сейчас так и сказала…

Лицо Люси стало растерянным.

– Думаешь? – пробормотала она и неуверенно потянула книгу обратно.

На кладбище ветер рассвирепел окончательно. Выходили из автобуса и шли к могиле, пригибаясь, пряча лица и хватаясь друг за друга. И среди этого ненастья в поредевшей, но всё ещё многочисленной толпе незаметно произошло какое-то объединение, и многие стали говорить погромче, в полный голос, и даже кричать, перекрывая посвист ветра и как бы обращаясь ко всем сразу. До Зои доносились отрывочные фразы:

– …Ей ведь хуже стало, вот именно когда взялась набирать сборник молодых поэтов. Поэтов, говорю! И абсолютно бесплатно! В своём духе… Вот скажи, зачем оно ей надо было? По несколько часов в день! Молодых… и причём не поэтов даже, а графоманов сплошных! Вот честное слово, Олег Николаевич говорил!

– Да ты что!

– Ну говорил же, я сама слышала – сплошные гра-фо-ма-ны!

– …Моя мать к ней за всеми советами обращалась. Просто смешно уже: как печень заболит, или суставы на погоду, или радикулит – она первым делом Насте звонит! Я ей говорю: мам, человек же не врач, сама больная, что ты её беспокоишь? А она: да мне один голосок её помогает!

– …И веришь, она мне ещё и подарки делала! То духи, то браслет оздоровительный, от давления. Нет, ты только вдумайся: она – мне!

– Да? А я, знаешь, не удивляюсь. Она такая была.

И вдруг от этих слов будто ясный луч пробился перед Зоей и упёрся в землю, и в этом луче нарисовался тонкий силуэт Насти.

Она была – такая!

Такая, что бесплатно набирала сборники молодых поэтов, и дарила подругам подарки, и приглашала к себе друзей детства и дальних родственниц, и художники рисовали её портреты, и мужчины готовы были носить её на руках, а сама она готова была заменить Зое любимую подругу детства Машку!

И загадочное чувство шевельнулось на самом дне души Зои…

Нет, конечно, то была не ревность. И уж само собой разумеется, не зависть.

То была, пожалуй… обида.

Да-да, вот именно – обида.

Оказывается, Настя скрыла, не поделилась главным своим секретом – как ЭТО ВСЁ у неё получалось? Скрыла и вот теперь – ушла! Ушла насовсем! И, может быть, занимается сейчас делами не менее важными, чем здешние земные… потому что – она ТАКАЯ! Прищурившись, Зоя посмотрела в серое небо. Вокруг говорили о Насте, всхлипывали, кто-то плакал навзрыд. А Зоя с сухими глазами мучилась новой мыслью: что, если это сама она пропустила какой-то Настин знак? Не придала значения каким-то важным словам? Не поняла намёка, как можно, как нужно жить по-настоящему?

Или же она встретила Настю СЛИШКОМ ПОЗДНО? Когда всё в жизни уже решено и менять что-то слишком поздно?

Дальше зачем-то вспомнился Толик… с ЭТОЙ своей… молодой, розовощёкой, подходящей по возрасту в дочки… Выходит, ему – не поздно? Ему – всё сначала, пожалуйста, на здоровье? Первые взгляды, слова, касания руки… И всё как в той, первой юности?

Но в этот раз – здесь, у гроба Насти – воспоминания не ужалили её в самое сердце. И впервые боль их показалась НЕ СМЕРТЕЛЬНОЙ. Зоя рассматривала ИХ боязливо, но отстранённо, словно сквозь пелену уже долгих прошедших лет, или немереное расстояние, с которого едва угадываются крохотные силуэты. Что-то внутри неё разжималось, что-то отпускало её… А она отпускала – ИХ. Или этот ледяной ветер заморозил её чувства? Или…

От новой догадки она замерла.

«Настя! Так это… ты? Так это и есть – тот самый знак?!»

– Прощайтесь, – скучно сказал мужичок с лопатой. И ещё трое с лопатами подошли поближе к могиле.

И тут она наконец УЗНАЛА лицо Насти – в гробу. И из глаз её потоком хлынули слёзы.

Глава 27

В это утро Зою разбудил ритм. Сначала он приснился ей: чёткий, энергичный, словно стук тугого резинового мяча – тумс! тумс! тумс! тумс! Под этот ритм легко было проснуться и распахнуть глаза. Легко было одним прыжком, как когда-то в незапамятные времена, соскочить с кровати, чувствуя готовность послушного тела: идти! бежать! наклоняться и распрямляться! касаться разнообразных предметов и совершать с ними разнообразные действия! подыскивать точные слова! решать сложные вопросы! преодолевать всевозможные трудности! свершать небывалые дела!

Она разыскала в кухонном пенале шуршащий кулёчек, вытрясла в турку остатки кофе, плеснула воды и поставила на огонь. Сколько лет назад она забыла, что уважающие себя люди начинают свой день с кофе?

Затем распахнула гардероб. В полутьме знакомые вещи робко выглядывали друг из-за друга. Зоя захватила целую охапку и бросила на диван. Когда туда же отправился кулёк со старыми сумками, лодка протестующе скрипнула. Но скрип не нарушил ритмическиого рисунка, который был задан этому дню. И буквально за четыре такта нашлось всё необходимое для сегодняшних замыслов.