Ирен прижимала к себе Джулито.

— Я не перестала быть жертвой, — сказала она.

— Вот именно. Это несчастные люди, вроде вас, которым отказывают в праве усыновить ребенка. Получается, что я жесток, мне, право, очень жаль. Но что поделаешь? Факты остаются фактами. А то, что Амалия стала соучастницей Марии и что она ответственна за похищение Патриса, — это факт. Я сейчас рассуждаю как комиссия. И факт, что, не выдав Марии, она явилась косвенной причиной смерти вашего мужа и Патриса. И вы имели бы полное право ее возненавидеть. А именно ее сына, Жулиу, вы и собираетесь усыновить… В общем, сына своего врага.

— Я люблю его, — пробормотала Ирен.

— Сейчас да, — продолжал нотариус. — А потом? Через пять, через десять лет… Когда вы обнаружите, что он — копия своей матери, как говорят. Я приношу вам боль и сержусь на себя за это… Но будьте мужественны, Ирен. Мы проиграли. Откажитесь от Жулиу. Придет день, когда решат, что вам можно без всяких опасений доверить ребенка. Я в этом совершенно уверен. Но только не Жулиу. Не после того, что выяснилось… Алло! Ирен? Ирен, послушайте меня.

Она бесшумно положила трубку. Она плакала. Джулито пальчиком водил по дорожкам от слез на ее щеках. Он мурлыкал: «Мама бобо… мама бобо…» Потом поднес пальчик ко рту и задумчиво стал пробовать его на вкус.

— Шеф, — сказал таможенник, — подойдите на минутку, пожалуйста. Тут одна женщина… Она ждет неподалеку, с ребенком… У нее только удостоверение личности. А насчет малыша, так она, похоже, вообще растерялась. Она говорит, что это ее сын. Может, оно и так, конечно. Но меня бы это удивило. И еще она говорит, что не знает, как долго пробудет в Женеве. Шеф, помните развод супругов Мадлен? Того мальчишку, которого бабушка выкрала, потому что не хотела отдавать его отцу… Ей прямо на месте не сиделось… И курила она без конца… Вы тогда сами сказали: «Какая-то она чокнутая…» Ну так посмотрите на дамочку, вон там. Ну что? Похожа на ту… Вот увидите шеф. Это окажется еще одна история с киднеппингом.

Спящие воды

Les Eaux dormantes (1984)

Перевод с французского А. Райской

Старина! Ты мне все, бывало, говаривал: «Из того, что тебе пришлось пережить, вышла бы прелюбопытная история. Поделись со мной своими воспоминаниями — ну, а я уж берусь сделать из них роман». Вот мне теперь и вздумалось поймать тебя на слове. Я прочел твою последнюю вещь. Это просто здорово! Так что я готов довериться тебе. Если ты еще не передумал — за мной дело не станет. Времени, увы, у меня нынче в избытке. Знал бы ты, как впустую проходят целые дни…

Но только не жди от меня связного рассказа. Я не хочу сказать, что буду писать обо всем, что взбредет мне в голову; но все же позволь мне не слишком себя стеснять. Что бы могло мне сейчас помочь, так это прежде всего возможность выговориться. Ведь я так одинок! Ты сам решишь, что можно обнародовать, а что должно остаться между нами. Не обессудь, если я иной раз и повторюсь. Или, наоборот, позабуду упомянуть какие-то подробности, без которых, по-твоему, нам не обойтись. Все это мы уладим после.

Ну так за дело. Только вот с чего начать? Не стану рассказывать, почему я решил стать В.Б.Г., то есть «врачом без границ». Это ты и так знаешь. Нам с тобой довелось обсудить мои первые шаги. Землетрясение в Лиме… Эпидемия на Мадагаскаре… Резня в Бейруте… В свои двадцать семь лет я повидал всякие раны, болезни и страдания. Так, во всяком случае, мне казалось. Ну, а потом были «плавучие гробы»; с них-то я и начну, если ты не против, — начну с того, что меня потрясло до глубины души, наложило на меня свой отпечаток, и, если можно так выразиться, — мумифицировало, как это бывает с теми, кто подвергся воздействию атомного взрыва. Отныне моя жизнь распалась на «до» и «после». До того я был хорошим специалистом. Сейчас я объясню. Хороший В.Б.Г. — это не тот, кто, вдруг проникшись состраданием к страждущим, больше не желает оставаться равнодушным при виде голодных, покинутых, обездоленных. И не тот, кто, подобно миссионерам, верит, что он призван принести свою жизнь на алтарь человечности. И уж конечно это не пылкий искатель приключений, рвущийся навстречу людским страданиям, словно неукротимый землепроходец. Думаю, нечего и говорить, что это также и не убежденный защитник «третьего мира». Это лишь досужие домыслы публики, узнающей о нас из случайного репортажа. На самом деле все совсем не так. Для нас настоящий профессионал — это прежде всего хороший врач, опытный специалист, способный, помимо всего, оказаться полезным и в смежных областях медицины. Я, к примеру, специализировался по так называемым «колониальным заболеваниям», но могу при случае выполнять несложные операции или даже заменить анестезиолога. Разумеется, независимо от обстоятельств, то есть от опасности, которой мы подвергались. Короче, истинный профессионал в любой области — тот, кто ставит свое дело превыше всего, тот, кто при виде пожара или маньяка, захватившего заложника, деревни, в которой свирепствует чума, — скажет: «Я должен туда пойти».

Более того, профессионал в истинном смысле слова — это пилот авиапочты, готовый лететь на любом «кукурузнике» с ворохом визиток. Да, пожалуй, я был достойным профессионалом.

Ну, а потом наступила пора ловли… трудно даже слово подобрать. Мы, как мусорщики, бороздили залив. Вдруг видишь нечто, чудом держащееся на воде, больше похожее на фургон, чем на корабль; а на нем — куча изможденных, окровавленных тел. Лица мертвецов с открытыми глазами. И даже здесь, в море, вьются тучи мух. Страшная вонь предупреждала заранее о появлении этих «плавучих гробов»; от них несло даже не тлением, а скорее помойкой, свалкой, смесью старых коробок, грязного тряпья, дохлятиной и трупными червями. Смерть достойна уважения. Ее оплакивают. Нечистоты сжигают. Но нам-то приходилось рыться в этой мусорной куче, ощупывать, сортировать, выуживая то, что еще могло выжить. Переживать было некогда — вдали уже виднелась очередная посудина, иной раз окруженная веселой стайкой акул. Зато потом целыми днями ничего… Эти погребальные шествия подчинялись каким-то таинственным законам. Уцелевшие быстро оправлялись, и иногда мы диву давались, узнав, что один был раньше адвокатом, другой учителем. Они пытались втолковать нам, что их к этому привело, но сами так радовались своему спасению, что не могли говорить без смеха, и мы мало что понимали в их разъяснениях. Да мы особо и не прислушивались. Куда важней нам казалось выяснить, сколько дней они провели в море, чем питались и тому подобное.

И мы вели записи — кучу записей: не думай, что мы просто санитары «Скорой помощи». Мы еще и эксперты, наблюдатели, от которых требуют отчета. Разумеется, десантники, но также и клерки, счетоводы, статистики, архивариусы смерти. Ну да ладно, хватит об этом. Существуют превосходные книги о «врачах без границ». Я же возвращаюсь к своему рассказу, а это не так просто, потому что рассказывать почти нечего. Только прошу тебя, не надо никакой литературщины, когда будешь описывать то, о чем теперь пойдет речь. Так вот, сначала та встреча. Полузатонувшая скорлупка. Мешанина тел. Блуждающие взоры тех, кому еще достало сил приподняться, чтобы взглянуть, кто к ним причаливает. Пираты? Друзья? Они тут же опускали голову, словно ничего более страшного с ними случиться уже не могло. Мужчины все вымерли.

Часто им не удавалось протянуть столько же, сколько женщинам. Оставалось еще несколько старух, настолько потрясенных пережитыми лишениями и страхом, что они могли лишь, сбившись в кучу под какими-то отвратительными лохмотьями, шевелить губами, пытаясь вымолвить то, что их душило. Я сел в шлюпку, чтобы оказать первую помощь: нередко случалось, что бедолаги умирали, едва завидев надежду на спасение, подобно тому, как люди, погребенные во время землетрясения, гибнут как раз тогда, когда их удается откопать. И вот под кучей вонючего тряпья я нашел ее. У меня перехватило дыхание. Представь себе археолога, который, перелопатив целую груду камней, вдруг натыкается на статую, нетронутую временем и словно явившуюся ему из тьмы — почти из небытия. Моя статуя была здесь, передо мной, — веки сомкнуты, щеки фарфоровые. Лицо евразийского типа — такое чистое, умиротворенное; жизнь еще не окончательно покинула его. Я тут же сделал все необходимое. Руки у нее, бедняжки, были тонкие как спички. Даже страшно колоть. Мой санитар устроил ее как можно удобнее у меня в каюте. Я твердо решил ее спасти. И знаешь, я тут же стал проявлять к ней больше интереса, чем следовало. Такая юная: всего лет пятнадцать — шестнадцать. И она была красива. Но я привязался к ней не из-за этого. Я пытаюсь понять, в чем было дело. Похоже, она меня боялась. Она пришла в себя и так на меня смотрела…