На следующее утро я, никого не спрашивая, обосновался в комнате отца. Распахнул настежь окно, выходившее на юго-запад, в сторону Сен-Назера: в ясную погоду его корабельные краны прочерчивали небо, словно царапины. Комната была обставлена почти скудно. Отец никогда не придавал особого значения удобствам. Узкая кровать, шезлонг, кресло с потертой обивкой и громоздкий вандейский шкаф, в котором вполне поместился бы скрывающийся от погони шуан. Одежды там было не много: охотничья куртка, дубленка, два городских костюма и несколько пар брюк. Белье хранилось на верхней полке. Обувь сельского образца. Хорошо бы узнать, во что он был одет, когда уезжал из замка. Его выходной костюм висел тут же, на плечиках… Серый, Совсем новый на вид. Не забывай, что отец ехал к женщине. Следовательно, его не могло не интересовать, как он выглядит. Вряд ли бы он оделся, как деревенщина. Ты скажешь, что он боялся наткнуться на мать или на тетку. Да и Клер ходила за ним по пятам, как собачонка. Не беда! Влюбленные изобретательны. Я снял пиджак с плечиков. Дорогой материал. Хороший, хотя и строгий покрой. Очевидно, сшито на заказ. Надо будет расспросить папашу Фушара. Я не довел расследование до конца. Уж он-то наверняка что-нибудь видел или слышал. Отца не могли не заметить в обществе Франсуазы. К тому же он не мог совсем не готовиться к отъезду. Кое-какие его шаги вряд ли остались незамеченными. А с этим костюмом придется разобраться. По логике вещей, его здесь быть не должно. Разве что у отца был другой костюм, который он хранил где-нибудь в чемодане, вместе с запасом белья. В таком случае он мог встретиться со своей возлюбленной в Сен-Назере или в Нанте. Переоделся бы в гостинице и, преобразившись, пустился на поиски приключений.

Я машинально порылся в карманах… Носовой платок, перочинный нож, во внутреннем кармане — сложенный вдвое конверт. На нем был указан адрес туристического агентства на Торговой площади в Нанте. Волнуясь, я открыл его. Меня уже терзало предчувствие…

Я нашел два билета первого класса до Парижа и два авиабилета до Венеции, один на имя Рауля де Лепиньера, другой — Франсуазы Хинкль.

Пытаюсь подобрать слова, и мне в голову приходит только одно выражение: «меня точно громом поразило». Отец никуда не уезжал. Он был мертв.

А раз он мертв, значит, его убили. Словно ток высокого напряжения, моя мысль мгновенно связала одно с другим. Мозг пылал, как в огне. Я присел на кровать. В дрожащих руках я держал раскрытые веером билеты. И тут, хотя от горя у меня перехватило дыхание, я не смог удержаться от смеха. Венеция! Бедный, глупый отец. Бедненький папа! Вот о чем он мечтал! Должно быть, уже много лет. Венеция! Это бы ему возместило все. Оказаться в Венеции рядом с любимой женщиной, да еще по фамилии Хинкль! Где только он откопал такой нелепый, ребяческий план? В каком-нибудь романе прошлого века? Похоже, в нашем злосчастном семействе все буйнопомешанные.

Несколько минут я рыдал как маленький. Потом, справившись с отчаянием, я осмелился, если можно так выразиться, взглянуть прямо в глаза подстерегавшим меня гипотезам. Прежде всего, отца никто не убивал. Это невероятно. Верно, я сам рехнулся, раз мог вообразить такое. Что же тогда произошло? Очевидно, в последний момент он передумал. Чувствуя, что за ним следят, притворился, будто идет на прогулку, как обычно, и отправился к этой Франсуазе Хинкль, скорее всего в Сен-Назер, откуда они вместе отбыли в неизвестном направлении. Это и есть самое простое решение. Отбрасывая его, я вновь сталкивался с теми трудноразрешимыми, точнее, вовсе неразрешимыми проблемами, перед которыми уже остановились мы с доктором Неделеком. Это не было бегством. И это не мог быть несчастный случай. И не самоубийство. Да откуда мне знать? Разве человек, который заранее позаботился о билетах на поезд и на самолет, мог в последний момент передумать, отказаться от путешествия, сулившего ему столько радостей, чтобы скрыться вместе со своей любовницей в каком-то медвежьем углу? Уж легче представить себе внезапную размолвку, разрыв с возлюбленной, приведший его к роковому шагу. Ладно. Но в таком случае где тело? В Бриере нередко тонули люди. Но их всегда находили. Другое дело — убийство! Жертву легко зарыть. Но тогда кто? Кто это сделал? Я так растерялся, что готов был просить пощады. Спрятав билеты в свой бумажник, я повесил пиджак обратно в шкаф. Затем мне пришло в голову сверить даты, и я снова достал билеты.

Значит, я приехал в Керрарек четырнадцатого, в пятницу. Отец исчез за четыре дня до того, то есть десятого, в понедельник. Билеты на поезд были на одиннадцатое число, а на самолет — на тринадцатое. Два дня он собирался провести в Париже. Мы бы могли столкнуться в метро! Печаль душила меня. Сопоставление дат не дало мне ничего нового. Отец исчез накануне того дня, когда он рассчитывал уехать. Какой вывод можно было из этого извлечь?

Я перечел письмо. Повторил про себя слова, в которых, возможно, крылся ключ к разгадке: «Чтобы ее не насторожить, я предпочел отказаться от сборов». Да, конечно, ни в понедельник, ни в воскресенье никаких сборов не было. Должно быть, они ездили к обедне: отец за рулем старенького «пежо», матушка справа от него, Клер и тетка — на заднем сиденье. Мне было так легко, представить себе всю сцену: женщины причащались, отец тихо дремал. Он никогда мне об этом не говорил, но я и так знал, что религия оставляла его равнодушным. Разумеется, он не имел ничего против. Но узкий матушкин конформизм, строгое соблюдений всех обрядов, не говоря уже о навязчивом благочестии свояченицы, нередко выводили его из себя.

Во всяком случае, в то воскресенье он должен был соблюдать особую осторожность, быть подчеркнуто любезным, говоря себе, что с этим покончено и можно сделать последнее усилие. Ну, а за неделю до этого? Ясно, что он встречался со своей возлюбленной. И кстати — извини, что я так перескакиваю с одного на другое, но это неплохо передает душевное смятение, которое я тогда испытывал, — во что был одет отец, когда сопровождал женщин в церковь? Внезапно я ощутил уверенность, что на нем был тот пиджак, в котором я только что рылся. Наверное, он нащупывал сквозь ткань конверт с билетами. Нет, он не дремал. Скорее всего, мысленно он был уже в Венеции. Мне стоило неимоверных усилий собрать свои мысли воедино. Они, если можно так сказать, просто валились у меня из рук. Пытаясь четко сформулировать вопросы, которые я собирался задать Фушару, я почему-то вдруг вспомнил о своей наследственности. Что во мне было отцовского? Я — отнюдь не мечтатель. Но откуда тогда эта страсть к перемене мест? И еще — мой сдержанный, скрытный нрав. Даже, пожалуй, недоверчивый. Эти билеты у меня в руках — я уже знал, что не покажу их матушке. По крайней мере, пока не покажу. Сначала мне надо хоть как-то во всем разобраться. Поговорю с нашим старым слугой, попробую связаться с этой Франсуазой. Раз отец познакомился с ней еще до войны, значит, дяде наверняка что-то об этом известно, потому что в те времена они с отцом еще ладили. Вот с него-то я и начну. Он расскажет мне, что знает, или захлопнет дверь у меня перед носом, смотря по настроению. Придется попытать счастья.

Я снова убрал билеты в бумажник и тщательно ополоснул лицо. Кстати, упомяну еще об одном. Отец давно уже не пользовался ванной: его жена и свояченица добились этого своими постоянными мелочными придирками. Он довольствовался тазом и кувшином с водой. А чтобы помыться более основательно, отправлялся в прачечную: там он мог плескаться в свое удовольствие. Так что я тоже пользовался тазом. И мне почудилось, что его лицо где-то совсем рядом с моим и я сейчас узнаю все, что до сих пор было от меня скрыто. Ополоснувшись, я вынул свои вещи из чемодана и убрал их в шкаф. Я уже немного успокоился. Слава Богу, я волен распоряжаться собой и могу вести расследование, ни перед кем не отчитываясь. Да, я, как видно, куда больше, чем мне казалось, похож на своего отца. К счастью, я не такой сентиментальный. Никогда ни одна женщина не заставит меня…