Мария Галина: Вот мы все время оперируем термином «мейнстрим», но не всегда представляем себе, что это такое. Ты можешь дать определение тому, что все-таки это за зверь такой?

Данила Давыдов: Даже среди «толстожурнальных» критиков нет единого мнения. Одни литературные группы полагают, что мейнстрим — это толстожурнальная литература, причем либо либеральная, либо почвенническая, другие — что это литература, наследующая неподцензурной словесности, третьи — что это и вовсе сетература. И получается, что сей невнятный термин — вовсе не способ отделения чего-либо от чего-либо, а способ оценки. Нечто «главное — неглавное».

А в фантастической критике происходит очень интересная перекодировка этого смысла. Мейнстрим — это то, что НЕ фантастика (и не детектив, и не любовный роман), и вместе с тем то, что претендует на определенную статусность. То есть понятно, что в этих условиях, скажем, детектив мейнстримом не будет. Проблема в том, что фантастика не готова себя воспринимать на одной плоскости с детективом и любовным романом.

М.Г.: Не просто не готова — не хочет.

Д.Д.: Да, не хочет. Поэтому и выстраивает дихотомию «мейнстрим — фантастика», то есть фантастика и… литература черт его знает какая. Реалистическая — не скажешь. Элитарная — не скажешь. Нефантастическая литература и фантастическая литература. В результате получается так: все, что есть не откровенная попса и не фантастика — это мейнстрим. Здесь, как обычно, фантастическое сообщество не хочет посмотреть на свои проблемы со стороны, а ведь определение фантастики само по себе проблематично. Да, если расценивать ее как элемент рыночной системы, то фантастика является такой же нишей, как детектив, любовный роман и так далее… И, безусловно, в данном случае фантастика будет проходить по ведомству массовой литературы. Но если говорить о способах письма, о способах мировидения, о подходах к взаимодействию автора и текста, то здесь границы размываются до полного исчезновения. Об этом говорилось всеми разумными фантастами, доказывавшими, что нет фантастики и нефантастики, а есть литература — хорошая и плохая. Но обычно это пропускается мимо ушей.

Совершенно очевидно, что фантастический прием вообще характерен для литературы, сформировавшейся в XX веке. И это не мешало так называемой мейнстримовской литературе существовать даже не в другой нише, а в другом пространстве чтения. Важна как раз не рыночная ситуация — важны пространства чтения. Есть абсолютно разные читатели, которые ориентированы на чтение разной литературы. Если вдруг выйдут в жанровой серии, к примеру, Замятин, Кафка или Кортасар, читателями фантастики они и будут восприниматься именно как фантасты… В свою очередь, когда Стругацкие печатались в журнале «Нева», они воспринимались в контексте либеральной прозы конца 80-х, а не НФ. Но пока в жанровой критике я не встречал серьезного разговора на эту тему.

М.Г.: Были такие выступления. В свое время кто-то из фантастической среды заметил, что все дело в обложках. Под какую обложку, в какую серию встроится книга — так ее и будут воспринимать. В общем-то, это то же самое.

Д.Д.: Под лейблом фантастика (и об этом тоже часто забывают) расположились две совершенно противоположные вещи, не разделенные каким-то вакуумом, а, напротив, объединенные некоей пограничной зоной. Один полюс — это литература эксперимента, литература, исследующая взаимоотношения опыта и письма, а другой — формульная проза, сработанная по очень четким шаблонам, тем, которые мы имеем в виду, когда говорим о детективе или любовном романе. А вот посредине и существует фантастика: она не сводится к абсолютной попсе, но и не дотягивает до уровня художественного открытия. Но! То, что фантасты именуют мейнстримом, устроено точно таким же образом. Там есть и абсолютно клишированные вещи, и произведения новаторские, ни на что не похожие. Собственно же литература располагается где-то в этом промежутке.

М.Г.: Ну вот смотри, многие критики неоднократно утверждали, что фантастика — это именно то поле, позволяющее делать некие эксперименты, на которые «Большая литература» не решается. Фантастика расширяет рамки возможного. Мало того, она позволяет в завуалированном виде говорить о болевых точках общества, болевых узлах, фобиях, массовых психозах так, как литература «реалистическая» сказать не отваживается, поскольку для читателя разговор впрямую оказывается слишком болезненным. Поэтому НФ можно назвать литературой быстрого реагирования. В результате она осваивает новаторские приемы и стили (о темах я уж и не говорю), а потом ими пользуются мейнстримовские авторы. Например, не к ночи будет помянутая Татьяна Толстая с «Кысью». А вот другой полюс: роман Андрея Лазарчука и Михаила Успенского «Посмотри в глаза чудовищ» попал в шорт-лист «Букера». Но разве роман стал от этого восприниматься как произведение мейнстрима, принадлежать его полю?

Д.Д.: Шорт-листы и прочее — это исключительно результат работы определенных групп критиков. И еще результат того, что некоторые тексты вдруг в какой-то момент становятся «значимыми» — в частности для этих групп критиков. Речь идет не о качестве текста, а именно о его роли в литературном сообществе.

М.Г.: Ты сейчас сказал ужасную вещь: мол, как критик захочет, так и будет. Тем не менее какими-то качествами фантастический текст должен обладать, чтобы его зачислили в мейнстрим? Он должен быть знаковым для этого времени?

Актуальным? Или нести на себе признаки какого-то литературного эксперимента, новаторства — по стилистике, наполнению… Скажем, до Лазарчука с Успенским тусовочного конспирологического НФ-романа с элементами пародии и самопародии просто не было.

Д.Д.: В случае с Лазарчуком и Успенским сыграло роль то, что этот текст был адресован некоей аудитории, которая его приняла. Причем аудитории достаточно широкой. У обоих авторов и раньше был свой круг поклонников, но ни псевдославянские сказки Успенского, ни антиутопии Лазарчука мейнстримовской аудиторией восприняты не были… Роман же «Посмотри в глаза чудовищ», в отличие от двух его продолжений, в значительной степени обращен именно к филологической публике, там все построено на обыгрывании целого ряда сюжетов русской литературы, на метаанализе словесности XX века. Я не говорю в данном случае о том, что книга превосходно написана. Здесь важно именно ПРО ЧТО она написана. А нередко бывает и наоборот: мейнстримовские писатели берутся за фантастические темы, но эти тексты как раз не принимает противоположная сторона.

М.Г.: Не всегда. Только когда идея, по незнанию использованная мейнстримовским литератором, в фантастике уже затерта до невозможности. Кстати, именно вещи, подобные «Посмотри в глаза чудовищ», сыграли роль буфера, медиатора, благодаря чему фантастическое сообщество приняло, например, роман Линор Горалик и Сергея Кузнецова «Нет!». Но вот сейчас как бы навстречу Горалик и Кузнецову с «другой стороны», вышел Илья Новак с «Demo-сферой» — романом вполне мейнстримовским. Мейнстримовское сообщество о нем пока не узнало, и я не уверена, захочет ли оно о нем узнать. Оно что, активно отторгает тексты, созданные «чужаками»?

Д.Д.: Я думаю, что войти в это сообщество при сложившихся элитах сейчас практически невозможно. Звучит пессимистически, но это так.

М.Г.: Но вот, к примеру, Олег Дивов и Александр Зорич опубликовались же в «Знамени» (а до них Андрей Саломатов даже получил премию этого журнала). А это ведь очень популярные фантасты, тиражные. Значит, кого-то все-таки мейнстрим принимает? И читатель «толстяка» готов принять, скажем, «Ночного смотрящего».

Д.Д.: А откуда они о нем узнают? Через фантастическое сообщество, которое все заметней кап-сулируется, или через мейнстримовское сообщество, которое уже давно закапсулировано. Для этого нужны посредники, причем посредники масскультные — к примеру, «глянец». Или интернетный «Живой Журнал», ныне играющий роль информационного пространства. Или экранизации. В этом смысле экранизация «Дозоров» была скорее минусом, чем плюсом, некоторая демонстрация нашего провинциализма… Хотя на техническом уровне все было сделано великолепно. Но я говорю о проблематике. Вот, скажем, классик мирового уровня Филип Дик в этом плане…


Перейти на страницу:
Изменить размер шрифта: