А что же Крез? О нем больше не упоминают древние источники. Не исключено, бывший царь Лидии умер в постели — как и полагается мудрецу, познавшему истинную цену золоту и власти и ставшему совершенно равнодушным к этим опаснейшим вещам.

И можно надеяться — Крез умер счастливым.

Спустя двести лет на необъятных просторах Персидского царства появился новый завоеватель — Александр из Македонии. Он пришел с небольшим войском и в трех сражениях разбил грандиозные армии персидского царя. Увы! Золото развратило персов, упиваясь прежними победами и награбленными богатствами, они забыли, что, по крайней мере, их нужно защищать и что несметная толпа не есть войско.

Все богатства персидских царей достались Александру. Мы не будем перечислять захваченные трофеи — достаточно лишь привести один факт, чтобы оценить немыслимые масштабы добычи: чтобы перевезти все золото и серебро из захваченного Персеполя, Александр «потребовал из Вавилона, Месопотамии, а также из Суз караван мулов, ходивших под вьюками и в упряжке, и, кроме того, 3 тысячи вьючных верблюдов» (Диодор).

Как Александр относился к Киру — основателю Персидского царства? Он его бесконечно уважал как удачливого полководца и, казалось, шел по следам знаменитого перса. Однако, когда Александр достиг города Киры — последнего из основанных Киром, — он, как утверждает историк Страбон, «хотя и был почитателем Кира, велел разрушить этот город из-за частых восстаний его жителей». Более того, Александр приказал вскрыть гробницу Кира.

Он надеялся найти там огромные богатства. Древний историк Арриан передает слухи о золотом гробе, в котором якобы был похоронен Кир, и прочих сокровищах. Однако все это оказалось недоступно Александру.

«Он думал, — рассказывает Курций Руф, — что гробница наполнена золотом и серебром; такая ходила среди персов молва; но, кроме полуистлевшего щита Кира, двух скифских луков и акинака, он ничего не нашел. Возложив золотой венец, Александр покрыл возвышение, на котором лежало тело, своим любимым плащом, удивляясь, что царь, столь прославленный, обладавший такими богатствами, был погребен не с большей пышностью, чем простолюдин».

И еще, согласно Плутарху, Александр прочел надгробную надпись — последнюю шутку владыки Азии:

— О человек, кто бы ты ни был и откуда бы ты не явился — ибо я знаю, что ты придешь, — я Кир, создавший персидскую державу. Не лишай же меня той горстки земли, которая покрывает мое тело.

Да! Киру было достаточно земли, прикрывшей его прах. Он не желал сокровищ подле себя, ибо знал: за ними придут.

Александр отказывался верить увиденному; нашлись и люди, постаравшиеся укрепить его в неверии. «Рядом с царем стоял евнух, — рассказывает Курций Руф, — обратившись к царю, он сказал:

— Что же удивительного в том, что царская гробница пуста, когда дома сатрапов не могут вместить в себе вынесенные оттуда богатства? Что касается меня, то сам я этой гробницы раньше не видел, но от Дария слыхал, что здесь с телом Кира было положено 3 тысячи талантов».

Евнух решал свои проблемы с помощью легковерного Александра. Обвиненный им сатрап провинции — Орсин — был казнен, причем, евнух убил его собственноручно. Несчастный, который вел свой род от Кира, только и успел удивленно воскликнуть:

— Слыхал я, что когда-то Азией управляли женщины, но что ею управляет кастрат — это неслыханное дело.

Досталось и македонцам. «Когда Александр узнал, — пишет Плутарх, — что могила Кира разграблена, он велел казнить Поламаха, совершившего это преступление, хотя это был один из знатнейших граждан Пеллы».

Кир был не единственным из правителей, кто пожелал уйти в иной мир скромно. В захваченном им Вавилоне находилась гробница Нитокрис — мудрейшей царицы, много сделавшей для ставшего ей родным города.

«Царица обманула потомство вот какой хитростью, — повествует Геродот. — Она повелела воздвигнуть себе гробницу над воротами в самом оживленном месте города и вырезать на ней надпись, гласящую вот что: „Если кто-нибудь из вавилонских царей после меня будет иметь нужду в деньгах, то пусть откроет эту гробницу и возьмет сколько пожелает денег. Однако без нужды пусть напрасно не открывает ее. Но лучше бы вовсе не открывать гробницы“.

Эта гробница оставалась нетронутой, пока вавилонское царство не перешло к Дарию. Дарию казалось даже странным, почему никто не воспользовался сокровищами, которые к тому же как бы сами приглашают завладеть ими. Царь, однако, не захотел пройти через эти ворота, потому что над головой у него оказался бы мертвец. Открыв же гробницу, он не нашел там никаких сокровищ, а только истлевший прах и следующую надпись: „Если бы ты не был столь жадным, то не разорял бы гробниц покойников“».

Вот такие посмертные шутки древних миллионеров.

Луций Лициний Лукулл не был «новым человеком» — то есть первым в роду получившим высокую должность. Его дед по отцовской линии избирался консулом на 151 г. до н. э., а знаменитый Метел Нумидийский (консул 109 г. до н. э.) приходился Лукуллу дядей по матери.

С родителями нашему герою повезло меньше. Отец, также Луций, в 102 г. до н. э. в качестве наместника отправился на Сицилию: там шла война с восставшими рабами, захватившими, если не считать крупные города, весь остров. Воевал Лукулл-старший неудачно, вдобавок его обвинили в расхищении казны. Незадачливый наместник был осужден и подвергся позорному изгнанию из Рима. Мать Луция, Цецилия, по словам Плутарха, «слыла за женщину дурных нравов». В общем, карьеру Луцию пришлось начинать, имея за спиной, вместо поддержки, самое неблагоприятное мнение римлян о своей семье.

Юношу не сломили беды, обрушившиеся на фамилию, наоборот, благодаря истории с отцом он и получил первую известность. Лукулл привлек к суду авгура Сервилия, который в свое время добился ссылки проворовавшегося сицилийского наместника. Против авгура было выдвинуто обвинение в должностном преступлении.

«Римлянам такой поступок показался прекрасным, — повествует об этом случае Плутарх, — и суд этот был у всех на устах, в нем видели проявление высокой доблести. Выступить с обвинением даже без особого к тому предлога вообще считалось у римлян делом отнюдь не бесславным, напротив, им очень нравилось, когда молодые люди травили нарушителей закона, словно породистые щенки — диких зверей. Во время этого суда страсти так разгорелись, что не обошлось без раненых и даже убитых; все же Сервилий был оправдан».

Лукулл был юношей всесторонне образованным и щедро наделенным разнообразными талантами. Его писательский дар использовал впоследствии Сулла: он давал Лукуллу свои «Воспоминания», с тем чтобы тот «обработал и придал стройность этому повествованию». Как и все молодые люди, мечтающие о карьере, он освоил риторику. Причем Лукулл мог блестяще говорить на любые темы, как на латинском, так и на греческом языках. Плутарх рассказывает такую историю:

«В юности он в шутку (которая затем, однако, обернулась серьезным занятием) условился с оратором Гортензием и историком Сизенной, что напишет стихами или прозой, на греческом или латинском языке, как выпадет жребий, сочинение о войне с марсами. По-видимому, ему досталось писать прозой и по-гречески; какая-то история Марсийской войны на греческом языке существует и поныне».

Лукулл прекрасно знал тему, потому что сам участвовал в Союзнической войне (90–88 гг. до н. э.) — ее еще называют Марсийской, так как марсы первыми восстали против Рима и возглавили борьбу. Уже тогда, в отличие от отца, воевал Луций Лукулл неплохо. «…Он сумел неоднократно выказать свою отвагу и сметливость, — рассказывает Плутарх. — За эти качества и еще больше за постоянство и незлобивость Сулла приблизил его к себе и с самого начала постоянно доверял ему поручения особой важности».