«На следующий день, 11 марта, ходили слухи о мире. Я встретилась с датским журналистом, который сказал о своей уверенности в том, что мир заключен в Москве, но официального подтверждения получить не смог. Эдди и я решили вернуться в Хельсинки в тот же вечер и позвонили г-ну Эркко, чтобы попросить его устроить нам места в самолете. Даже не рассчитывая на ответ, Эдди спросил:

«Правда ли, что в Москве заключено соглашение о мире?»».

Коулс и Уорд сильно удивились, когда получили от Эркко положительный ответ. Уорд сразу послал телеграмму в Би-Би-Си, и в шестичасовом репортаже телеграмма была зачитана. Это стало первым полуофициальным сообщением о близком окончании войны. Остаток вечера Эркко провел в тщетных попытках опровергнуть слухи о мире. Когда Коулс прибыла в аэропорт Стокгольма, кто-то уже успел услышать эти новости. Среди них был разъяренный финский полковник, который отказывался в них верить.

«Вы слышали репортаж Би-би-си?» — спросил полковник у журналистов, не зная, что один из них — Уорд — был частично причиной этих новостей. «Этот парень, должно быть, сошел с ума, — воскликнул офицер. — Мир! Мы заключим мир, когда русские уберут своего последнего своего солдата с нашей территории!» Остальные пассажиры закивали в знак одобрения. Уорд трусливо согласился и отошел в сторону.

В полете Коулс была в раздумьях. «Когда мы взлетели, огни аэродрома Стокгольма сверкали на снегу как алмазы. И мы подумали, какую цену Швеции пришлось заплатить, чтобы эти огни не гасли». Остаток поездки она писала. «Это была печальная поездка. Очевидно, только Эдди и я знали, в какую страну мы возвращались, и от этого становилось только хуже. Я смотрела на лица вокруг меня, на сильные, уверенные лица, и не осмеливалась подумать, как они воспримут завтрашние новости».

После прибытия в Турку Коулс отправилась в Хельсинки на автобусе. Турку по-прежнему оставался городом на военном положении.

«Утренние газеты в Турку вышли с заголовками о том, сколько русских самолетов было сбито днем ранее. Единственное, что указывало на переговоры, была маленькая заметка на первой странице. В ней говорилось, что иностранные радиостанции сообщили о достижении соглашения в Москве. Все это было обведено большим знаком вопроса.

Эта заметка не привлекла внимания пассажиров, в большинстве своем деревенских девушек и рабочих, одетых в белые маскхалаты поверх одежды, чтобы уберечься от русских истребителей, которые все еще разносили смерть и разрушение по стране».

В отеле «Кемп» Кокс, как и все остальные журналисты, провел ночь в состоянии тревожного возбуждения. Они ждали подтверждения ужасных новостей о подписании мирного договора.

«Вечером 12 марта я пошел по затемненному городу в комнату для прессы. Все корреспонденты знали, что в этот вечер нам сообщат что-то определенное.

Я оглядел комнату с ее зелеными столами и стопками переводов финских коммюнике, фотографиями Суомуссалми на стенах, с тяжелыми занавесками на окнах для полного затемнения. Здесь мне зачитали первое военное коммюнике, здесь я встречался с мисс Хельсинкис, симпатичной финской девушкой, которая работала секретарем, каждый вечер она сообщала количество сбитых русских самолетов».

Кокс спросил у Хельсинкис, как она себя ощущала. «Я живу в Выборге, — ответила она с печалью. — На прошлой неделе я в выпуске новостей увидела мою квартиру, разбитую вдребезги попаданием бомбы. Но не это меня беспокоит, а то, что мы прекращаем сражаться, после всех страданий».

Позже в этот мучительный вечер коллега Кокса по перу, Леланд Стоу, сидел наверху в номере Вальтера Керра, популярного репортера «Нью-Йорк Геральд Трибьюн» (позже он стал известным театральным критиком в «Нью-Йорк таймс») вместе с другими журналистами. Туда пришел и Кокс, который решил излить свои чувства посредством пишущей машинки.

«Мы пытались заглушить боль в сердце плоскими шутками. Они были такими же тупыми, как шутка бедного Лорена Зилиакуса, сидящего с пепельным лицом. Глядя на бесплодные попытки Вальтера куда-то дозвониться, он отметил: «Монетку, наверное, забыл бросить». Мы писали статьи, которые никогда не могли быть опубликованы.

Осаждаемый коллегами и явно подавленный финский пресс-секретарь Лорен Зилиакус смог нам сказать только то, что, возможно, мир и был достигнут в Москве, но парламент его точно не ратифицировал. Иначе бы он точно об этом знал.

Один житель Финляндии не мог больше ждать.

Зазвонил телефон, позвали нашего финского друга. Он положил трубку и сказал ровным голосом: «Первый из наших друзей покончил жизнь самоубийством». Это была молодая женщина, писательница по профессии.

Вскоре после этого журналистов пригласили спуститься в комнату для прессы. Зилиакус молча стоял перед входом в комнату с листом бумаги в руке. «Военные действия прекращаются завтра в одиннадцать», — сказал он, потрясенно, забыв, что завтра уже наступило.

Он говорил как на похоронах. Какое-то время в комнате была мертвая тишина. Затем комната понемногу стала пустеть — один за другим журналисты отправились писать статьи, рассказать миру, что Россия победила.

Министр иностранных дел Таннер обратится к финскому народу с речью в полдень, обрисовав условия мира, мрачно добавил Зилиакус».

Несколько сот километров на восток, на израненном бомбами Карельском перешейке, удивленные финские офицеры начали получать приказ о наступающем перемирии. Этот приказ им пришлось сообщить столь же удивленным солдатам. Эрик Мальм был одним из них. «Наш полк — точнее то, что от него осталось, — отправился в Миехиккяля (городок около Выборга) в то утро 13 марта. Пришел офицер из штаба полка и сказал, что будет перемирие. Это было как гром среди ясного неба. В отпуске я слышал о переговорах, но не представлял, что мир наступит так быстро».

Первой мыслью Мальма было спрятаться как можно глубже, так как сотни артиллеристов маршала Воронова, с орудиями, стоящими колесо к колесу, собирались стрелять по финским позициям до последней минуты — и после наступления перемирия тоже.

«Но русская артиллерия продолжала вести огонь, так что я укрылся получше, зная, что все прекратится через два часа. Было бы слишком смешно погибнуть в последние часы войны. Но русская артиллерия стреляла до полудня. Они присвоили себе еще один час войны.

Действительно, несколько финских солдат и добровольцев были убиты после официального прекращения огня мстительными Советами. На севере трагедия произошла около Салла, когда русские специально нанесли бомбовый удар по группе шведских и норвежских добровольцев, которые лишь недавно прибыли на фронт помочь своим финским братьям. Это привело к многочисленным потерям».

Одним из раненых в этом ужасающем эпизоде был Олвар Нильсон. Утром им сказали о прекращении огня. «Мы были разочарованы, большинство из нас, как я думаю. Мы хотели бы еще сражаться. Ведь для этого мы приехали. Но мы приняли перемирие. Затем, около полудня, час спустя после того, как вступило в силу перемирие, два русских истребителя вынырнули из облаков и сбросили несколько бомб на наш лагерь».

Нильсону повезло отделаться сломанной рукой. Девяти шведским добровольцам повезло не так сильно. Это была самая большая группа шведских добровольцев, погибших единовременно.

Наверное, неудивительно, что многие финны тоже хотели продолжить сражаться. Они так и поступили, как написал в своей книге «Красная Армия идет вперед» Джеффри Кокс, после финской войны ставший одним из ведущих британских радиоведущих.

«В Кухмо одна рота, получив предупреждение, что в 11 часов по финскому времени война закончится, бросилась на русские позиции на рассвете в гневе и сражалась, пока не погибла почти полностью. В Выборге финский ледокол, который был послан разбить лед на заливе и отрезать русских на западном берегу залива — гениальный стратегический ход, — продолжал движение после одиннадцати. Русские орудия открыли по нему огонь и убили семьдесят человек в экипаже.