Лебель улыбнулся, глядя на сбитых с толку собеседников. Он был явно рад восстановить вечно попираемое достоинство французской полиции и выложил свою последнюю карту:

– Ваше бюро связалось с нами только вчера. Мы не смогли копнуть глубже, и все же…

Он скромно замолчал, чтобы усилить эффект.

– …я взял на себя труд проверить, что делала Жюльетта в те дни, которые вас интересуют.

Поль прикусил губу. Такая проверка напрашивалась сама собой.

– И что же?

– Она отсутствовала в колледже как раз четыре дня. Уехала за два дня до погрома, вернулась на следующий день после. Официальный предлог: болезнь. Справки от врача нет.

Сильнейшее волнение охватило Поля. Выходит, интуиция его не обманула, хотя он уже внутренне смирился с такой возможностью. За погромом в Польше и вправду стояла женщина, и вот теперь он узнал ее имя.

– Жюльетта, – прошептал Поль.

– Вы знаете, где она? – нетерпеливо спросила Керри. – Можно ее допросить?

– Мы знаем ее официальный адрес, – ответил Лебель хитровато, – но не то, где она теперь.

– Что вы хотите сказать?

– Только то, что прелестная Жюльетта бесследно исчезла три недели назад.

Даже не заезжая в свой отель в квартале Сен-Жермен-де-Пре, Керри и Поль отправились на такси в Институт Пастера.

Шофер-камбоджиец рассматривал их в зеркало заднего вида и настойчиво предлагал совершить экскурсию по Парижу. Всю дорогу они отнекивались, так и не улучив минуты, чтобы обсудить разговор с Лебелем.

Поль еще накануне договорился по телефону о встрече с профессором Шампелем. Профессор охотно согласился принять их на другой день. Чтобы не стеснять себя в разговоре, Поль решил на этот раз открыться Шампелю. Был, правда, риск, что профессор упрется и не захочет сотрудничать со спецслужбами, но, если он согласится им помочь, они смогут узнать гораздо больше.

Немного смущенное признание Поля не вызвало никакой реакции у пожилого профессора. Казалось, что ему абсолютно безразлично, кто перед ним: секретный агент или коллега медик. Шампель был очарован присутствием Керри, благодаря которой число благодарных слушателей его рассуждений на любимую тему удвоилось. Вот и все, что его волновало.

– Нам совершенно необходимо прояснить некоторые моменты нашего предыдущего разговора, – сказал Поль.

– Охотно. Какие же именно?

– Мы говорили о генетической стабильности вибриона холеры.

– Да, она действительно весьма примечательна.

– Но не абсолютна? Вам приходилось сталкиваться с появлением совершенно новых штаммов?

– Мне кажется, я об этом уже говорил, – ответил профессор, нахмурив брови, словно отчитывая нерадивого ученика. – С 1992 года нам известен еще один вибрион. В отличие от всех, что существовали веками, он не распознается обычными сыворотками Οι. Его обозначение – Оι39.

– Где он появился?

– В Бангладеш. Подозрения возникли сразу, потому что эпидемия 1992 года не щадила и взрослых. Между тем там, где холера эндемична, у взрослых обычно вырабатывается иммунитет. Исследования нового микроба показали, что антитела против вибриона Οι не защищают от этого нового штамма. Последствия эпидемии оказались весьма серьезными.

– Откуда он взялся, по вашему мнению?

– Он появился путем включения в обычный микроб частиц генетического материала из множества штаммов не патогенного вибриона. От этого вибрион получил дополнительную защиту: он заключен в капсулу, позволяющую ему лучше сопротивляться внешним воздействиям и передаваться контактным способом. Кроме того, он обрел способность проникать в кровь. У одного из ослабленных больных мы наблюдали даже септисемию, чего никогда не бывает при заражении обычным вибрионом.

Профессор, – вмешалась Керри, пристально глядя на Шампеля, вы можете ответственно утверждать, что эта мутация носила естественный характер?

Я понимаю ваш вопрос, мадемуазель. Действительно, может показаться странным, что микроб, остававшийся веками стабильным, вдруг мутирует. По правде говоря, я не могу ничего исключить. Возможно, что эти изменения самопроизвольны, но их могли и… спровоцировать.

– В таком случае можно предположить, что это лишь промежуточная стадия?

Шампель выглядел удивленным:

– Уточните, пожалуйста.

– Позвольте себе на минуту игру воображения, профессор. Можно ли спровоцировать новые мутации, чтобы… сделать вибрион еще более опасным?

– Генетические скрещивания со штаммами непатогенных микробов, конечно, возможны. Сегодня их известно более ста пятидесяти. У каждого свои особенности, я бы даже сказал, качества. Некоторые очень заразны, другие легко проникают в кровь и провоцируют септисемии. Как и при выведении новых пород собак или лошадей, можно выборочно делать акцент на тех или иных свойствах.

– И это может привести к созданию суперхолеры?

– Микроба с новыми свойствами, да. Более стойкого, более патогенного. Это, бесспорно, возможно, но изменить всю структуру микроба нельзя. В любом случае холера всегда останется болезнью бедных.

– Почему?

– Потому что заражение всегда будет происходить в антисанитарных условиях. Это касается всех микробов без исключения. Кроме того, эта болезнь не щадит только тех, кто ослаблен и плохо питается.

Поль устроился на самом краешке стула. Было заметно что возбуждение и круговорот мыслей физически притягивают его к профессору.

– Таким образом, – сказал он, – можно заключить, что по сути одна и та же болезнь при появлении микроба с иными иммунными свойствами может стать более заразной и патогенной, вызывая, к примеру, септисемию в сочетании с кишечным расстройством и лучше сопротивляясь антисептикам?

– Что-то вроде эффекта Бангладеш в десятой степени, – сказала Керри.

– Да, – согласился Шампель, – это вполне вероятно. Не понимаю, правда, кто бы мог захотеть, чтобы такая…

– Сколько жертв бывало при пандемиях обычной холеры?

– Последняя, шестая по счету, за тридцать лет унесла несколько сотен миллионов жизней.

– Значит, мутировавший вибрион приведет к тому же гораздо быстрее! Несколько месяцев, а может быть, и недель?

Поль вложил столько пыла в свои слова, что в голове у Шампеля зародилось сомнение. Он подозрительно обвел взглядом Поля и Керри и замолчал.

– Н-да, – сказал Поль, сознавая свою ошибку, – вы, без сомнения, заразили нас своей страстью к этой болезни, профессор.

– Очень рад, – ответил Шампель, протирая очки кончиком галстука.

Потом он водрузил их на нос и строго сказал:

– Надеюсь только, что эта страсть послужит благой цели.

Похоже, что он впервые задумался о намерениях своих собеседников.

Поль решил немедленно поставить все на свои места.

– Послушайте, профессор, – сказал он, – у нас есть основания предполагать, что некоторые, скажем так, террористические организации интересуются вибрионом холеры именно из-за избирательности ее действия.

– Единственное, за что можно благодарить и сентября, – со вздохом отозвался профессор, – так это за то, что теперь можно поверить во все, что угодно.

Он помотал головой, словно не одобряя выбор невесты дальним родственником.

– Нет ли у вас пусть даже косвенных сведений о любых исследованиях вибриона холеры в контексте биотерроризма?

– Нет. Во времена холодной войны ходили какие-то слухи, но ведь вы знаете, в долг дают только богатым: тогда русских подозревали в работах над всеми возможными мерзостями. Холера тоже упоминалась, но гораздо реже, чем оспа, чума или туляремия. Конечно же без всяких доказательств.

– А сегодня? Разве не происходит на наших глазах приватизация биологического оружия? Говорят, что любой при помощи простой скороварки…

– Верно, хотя все эти ремесленные приемы проходят только с такими простыми материями, как карбункулы и ботулизм. Напротив, изменение вибриона холеры путем рекомбинаций с другими штаммами можно осуществить только в специальных лабораториях усилиями целой команды ученых.