И все же при данном положении вещей у них не было другого выхода, кроме как взять этот след.

Наступала пора первых гроз. Заросли сахарного тростника окутывал туман. Дождей еще не было, но ясные дни остались в прошлом. У холодного и опустевшего пляжа Копакабана под чернеющими облаками плескалось море стального цвета.

Жюльетта часами лежала на кровати в пансионе Ларанжейрас, глядя сквозь затворенное окно на пробегающие облака. Нигде не бывает так холодно, как в теплых краях, когда исчезает солнце, а сырой ветер продувает дома, лишенные отопления.

Жюльетта чувствовала себя как гладиатор, которому предстоит играть главную роль в представлении, к подготовке которого он не имеет отношения. Она знала, что Хэрроу очень занят. Его то и дело звали к телефону, и ему приходилось выходить из комнаты, чтобы поговорить. Внизу, в гостиной, где хозяин жег в камине ветки эвкалипта, он одного за другим принимал посетителей. Зе-Паулу был непременным участником этих встреч. Иногда он увозил Хэрроу на машине и привозил назад поздно ночью. Жюльетта спускалась к столу в одиночестве. Ресторан в пансионе больше не работал, и она ела в столовой. Еду приносила старуха из соседней харчевни.

Когда Хэрроу возвращался, Жюльетта сворачивалась в постели рядом с ним. Тед неохотно отвечал на ее ласки. После первой близости он не стал более нежным. Они снова занимались любовью, потому что она этого хотела. Ей казалось, что все происходит механически и почти бесстрастно. Быть может, она просто ждала иного, чем раньше. Теперь, после чуда первой близости, опьянения неизведанным, стремительной смены ощущений, Жюльетте хотелось человеческой теплоты, нежных слов и внимания. Хэрроу, как оказалось, не был расположен одарить ее ничем из перечисленного.

Она объясняла его холодность огромным нервным напряжением. Теперь Жюльетта погружалась в мечты не о том, что им предстоит сделать, а о своем любовнике.

Первые дожди пришли ночью. Жюльетта не спала. Она вышла на балкон, чтобы полюбоваться потоками воды, струившимися по листьям пальм и завивающимися спиралями вдоль стволов жакаранд. Она слышала шум потоков, низвергающихся по мостовой соседнего переулка. Все вокруг пропиталось теплой водой, впитавшей откуда-то запахи моря. Жюльетта легла спать, когда заря стала окрашивать небо в сероватый цвет, и заснула под стук капель о навес балкона.

Наступление сезона дождей ускорило подготовку операции. Мобильный телефон Хэрроу звонил не умолкая. Жюльетта не прислушивалась к разговорам, но волей-неволей ловила их обрывки. Хэрроу говорил о прибытии контейнеров из Амазонии, паровых камерах для их хранения и расчетах концентрации раствора. Жюльетта чувствовала, что в голове ее что-то разладилось, и эти слова потеряли всякий смысл. Она больше не хотела узнать ни что должно вскоре произойти, ни какая роль отведена ей самой. Жюльетта словно парила в невесомости на равном расстоянии от возбуждения и грусти, похожая на прыгуна в воду, который устремляется в воздух с трамплина и чувствует, что порыв иссякает и его вот-вот неизбежно повлечет вниз.

Она мечтала о Хэрроу, рисунке его губ и крепких руках. На вопрос, любит ли она его, Жюльетта отвечала себе «нет», выискивала причины такого ответа и в конце концов понимала, что ни одна из них не может считаться вполне основательной.

На второй день вынужденного затворничества Хэрроу нашел наконец время для нее и пригласил присесть у камина в гостиной. Вокруг все время сновали люди, и Жюльетта поняла, что он хочет переговорить с ней с глазу на глаз, но без всякого намека на близость.

– Мы подходим к последней фазе операции, – объявил Хэрроу.

Жюльетта улыбалась.

– Вещество, о котором мы говорили, будет храниться в небольших контейнерах под давлением. Каждый размером со скороварку. Всего их четыре.

Жюльетта следила за взглядом Хэрроу, но он избегал смотреть ей в глаза. Она вовсе не желала знать, лжет он или говорит правду. Жюльетта мечтала лишь погрузиться в голубизну его глаз и испить из ее источника.

– Ты поедешь на такси в Байшада, в то самое место, где мы были с Зе-Паулу. Ты помнишь?

– Канал.

Она говорила механически, словно солдат, желающий убедить Хэрроу в своей готовности подчиняться и остановить на себе его взгляд.

– Тебя отвезет туда водитель. Он подождет, пока ты опорожнишь контейнеры, и вы вернетесь обратно. В половине девятого вечера уже стемнеет. На месте будут патрулировать четыре полицейские машины. Риска никакого.

Жюльетта протянула руку к огню, чтобы ощутить тепло, которого ей так недоставало.

– А где будешь ты? – спросила она, ловя голубизну его глаз.

– Из соображений безопасности я не могу поехать с тобой.

На секунду Жюльетта замолчала. Она чувствовала себя как существо, которое ударили, но еще не успевшее ощутить боль.

– Как только ты там закончишь, водитель привезет тебя с Ты проведешь здесь ночь, а на другой день…

– Тебя со мной не будет? – повторила Жюльетта.

– Дай же кончить: на другой день рейсом авиакомпании «Вариг» ты вылетишь в Денвер.

Жюльетта все еще смотрела на него широко открытыми глазами. Земля уходила у нее из-под ног, и что-то внутри проваливалось в бездонную пустоту.

– Тебя со мной не будет.

Хэрроу с выражением явного недовольства на лице пустился в рассуждения о требованиях безопасности, необходимости согласованных действий и разделения обязанностей: оперативные действия – с одной стороны, организация и страховка – с другой. Взгляд Хэрроу блуждал по комнате, и против обыкновения он размахивал руками.

Жюльетта почувствовала себя на расстоянии световых лет от него. Ей показалось, что она вдруг все поняла. События последних недель прокручивались перед ней, и она видела, что скрывается за оболочкой событий. Люди и обстоятельства всей этой истории принимали четкие очертания. Он не любил ее и не желал быть другом и соратником, разделяющим общие идеалы. Хэрроу и все остальные сделали только то, что необходимо, чтобы она поверила в то, во что сама жаждала верить.

Единственной причиной, по которой Хэрроу и все остальные притворялись, что уступили ее шантажу, было желание цинично ее использовать. Они считали ее просто свихнувшейся дурой, пациенткой психиатрической клиники, изгнанной из «Зеленого мира» за нелепые заявления и ограбившей лабораторию во Вроцлаве. Идеальной преступницей, на которую можно свалить всю вину, сняв ее с остальных. Тем более удобной, что вряд ли ей предоставят шанс оправдаться.

Хэрроу все еще распространялся о вопросах безопасности. Жюльетта больше не слушала. Она замкнулась в себе, как во времена своего детства, когда на нее сыпались побои и приказания. Она ощущала глубокое и непоправимое одиночество. В одно мгновение у нее отняли любовь, ощущение братства и идеал. Осталось лишь отвращение и парализовавший ее молчаливый протест.

Внешнее спокойствие Жюльетты сбило Хэрроу с толку. Он принял его за готовность подчиняться и одобрение. Ему показалось, что его аргументы подействовали, и, успокоенный, он вышел из комнаты поговорить по телефону.

Жюльетта поднялась к себе и легла на кровать. К ней доносились звуки из коридора, и она чувствовала себя как корабль, трещащий при натяжении якорных канатов. Паркет из красного дерева поблескивал в свете тусклой лампочки. Прекратившийся после полудня дождь снова лился теперь тончайшими струями, переполнявшими желоба и напевавшими что-то в цинковом стоке соседнего дома. Жюльетта ничего не чувствовала, кроме едва ноющей пустоты. Дождь притягивал ее к себе, ей хотелось ощутить на своем теле его теплые ласки. Она встала и, не взяв плаща, вышла из комнаты, неслышно спустилась по лестнице, миновала отделанный плиткой холл и вышла в сад.

Жюльетта прошла под черепичным навесом, у края которого дождь струился колеблющейся завесой, и замерла, словно страшась преодолеть границу между водой и тенью. Крупные капли стекали по навощенной поверхности тропической листвы. Укрывшаяся где-то жаба время от времени отрывисто квакала.