— Это иностранец Марье Павловне говорил?

— Нет, он в одиночестве наслаждался фреской и «родословным древом». Я и спустился, не стал его тревожить.

— Почему?

— Ну, как-то торжественно, проникновенно он говорил, будто молился.

— Интересно. Чем же этот латинист занимается?

— Вроде промышленник. Бизнесмен.

Стремительно темнело, дымки от наших сигарет, извиваясь, вползали в черный узорчатый ельник, подступающий к решетке.

— Я был сегодня у мастера, ремонтировавшего склеп.

— Правда? И что он сказал?

— Марья Павловна отравила мужа и его любовницу.

— Сплетни! Его предсмертную записку тщательно проверяли органы.

— Ее написал Митенька, да. «Он является почти каждый вечер и требует от меня окончательного ответа». Петрович являлся, они торговались насчет ремонта.

— Не может быть! — вскричал доктор. — «Перед ликом смерти», «до встречи в родовом склепе»…

— Обычное интеллигентское ерничанье. Она задумала убийство…

— Да откуда вы…

— Фреска. Замысел реализовался в творчестве. И вдруг восемнадцатого мая Марья Павловна получает шутливую записку (написана шестнадцатого, а почта тогда работала получше, вы должны помнить).

Старик опустил голову, подтверждая.

— Яд украден. Она воспользовалась письмом…

— Но ведь алиби!

— В этом предстоит разобраться.

— Но мать Лары умерла, отец неизвестно где.

— Да, трудно, но… В этой пародии есть что-то… колдовская прелесть соблазна, она слишком живая… Сама расскажет.

— Записка?

— Фреска.

— Ну, это мистицизм, — проворчал старик.

— А вот вам реализм: Марья Павловна написала убийство, а потом совершила его как по писаному.

Мы распрощались, я углубился в чащобу, суровую, нестеровскую, кажется, вот-вот возникнет древний скит и выйдет согбенный старик… и я, «к милосердным коленям припав», облегчу душу свою. Убийство, по христианским первозаконам, грозило двадцатилетним отлучением от церкви. Ну, мне столько не протянуть. Я захохотал, громко и принужденно, чтобы развеять гнетущую тишь. Смех, как живое существо, просквознул в елки-палки и вернулся ко мне слабым эхом — хихиканьем. Тут тебе и леший бродит, и русалка… а старца нет!

Проселок протянулся меж кустами и ракитами под низеньким, мутненьким небом — ни одной звезды, никакой грозы… лишь мои шаги. Господский парк приближался, странно, слабо озаренный, словно там в глубине разыгрывался старинный праздник. Вступил в аллейку, подумав мельком: а вдруг пожар?.. — и побежал. Она разожгла костер — высокий, до неба, — тонкий черный силуэт на золоте геенны огненной. «Мы оба, оба догорим дотла — зачем мне вечность без тебя нужна?..» — продолжали наплывать ненужные строчки… Громко треснул сучок, прошуршала листва, будто кто-то крадется в чащобе… Ну конечно, привидение из склепа, усмехнулся я и приблизился к подвижному пламени.

— Как съездили?.. А мне понравилось разводить костер по вечерам, так мы весь парк очистим от валежника.

— Тебе не страшно тут одной?

— Нисколечко. Я вам мешаю?

— Что ты! Но я за тебя боюсь.

— Да ну. Я-то кому нужна?

— Если б знать, что нужно убийце.

— Деньги?

— Тогда он должен был убрать меня, а не Евгения.

— Но ведь секретарь что-то знал.

— Знал, что Степа присвоил хозяйский миллион долларов.

— Не слабо! — Лара присвистнула. — Откуда вам известно? Он признался?

— Да, сегодня.

— Потрясающе! Вот вам и мотив.

— Все не так просто. Я знаю Степу с пятнадцати лет — это такой осторожный, расчетливый эгоист… Да он бы стоял насмерть, кабы речь шла о его шкуре.

— И как же сдался?

— Во-первых, признался я.

— Вы рассказали… — Она вдруг схватила меня за руку рукой своей в перчатке. — Зачем?

Я сжал ее пальцы, запачкавшись в пепле.

— Может быть, я тебе не так безразличен, как ты говорила позавчера?

— Ненавижу глупость! — Она вырвала руку и тут же спросила с любопытством: — А во-вторых?

— Степа раскололся только после того, как я сообщил ему, что Евгений, возможно, отравлен.

— И на таком ерундовом основании вы делаете вывод, что не он его отравил?

— Нет, категорически я бы этого утверждать не стал.

— Вот и успокойтесь на этом, пусть убийство останется на его совести.

— Так ведь я убийца! Я убил своего брата.

— А друзья ваши ни при чем?

— Сегодня я разговаривал с горничной Всеволода: она убрала из прихожей пустой бокал хозяина. Понимаешь? Он выпил мой болиголов.

— А французский флакон? А записка?

— В том-то и дело! — Я принялся яростно швырять приготовленный ею хворост в затухающий костер — и он яростно вспыхнул в ответ. — Ну невозможно, чтоб мы с кем-то действовали просто параллельно, ну не бывает таких совпадений!

— Вы же сами говорили: кто-то подсмотрел из внутренней двери, как вы подлили яд…

— Этот «кто-то» меня либо разоблачил бы, либо, желая смерти патрону, удовлетворился бы увиденным. «Кто-то» не стал бы спасать меня, подбрасывая улики!

— Вы уверены? — Лара долго молчала, а я глядел на игру огня на смуглом лице. — Спасти вас могла ваша жена.

— Не впутывай…

— Почему? Как я понимаю, она могла добиться от вашего кузена чего угодно.

Я прохрипел шепотом (вдруг голос пропал):

— Откуда у нее взялся болиголов?

— Ну, не знаю…

— Лара, ты недоговариваешь!

— Она приезжала сюда в августе и виделась с Марьей Павловной.

— Боже мой! И старуха изменила завещание… Почему ты молчала?

— Не люблю вмешиваться в чужие дела. Но нельзя же вам брать на себя все — это несправедливо.

— Значит, у старухи был еще яд?

— Понятия не имею, ни о чем таком я даже не подозревала.

— Рассказывай все.

— Да я почти ничего не знаю. Как-то в конце августа я пришла из лесу и кормила Марью Павловну наверху. Ну, она и говорит: «Приезжала жена Родиона, он совсем убит моей «последней волей». Так, с усмешкой сказала.

— Ты Наташу не видела?

— Нет.

— Что еще?

— Да ничего вроде.

— Ну, Лара, ленива ты и нелюбопытна.

Она рассмеялась беспечно.

— Нелюбопытна — правда, но не ленива. Все это «кружение страстей» — ничто перед искусством.

— Искусство наше светское, греховное, страсти питают его…

— Уж прям!

— Заметь, они имеют один корень со словом «страдание».

— Ну хорошо, постараюсь вспомнить все. После ее визита сюда подвалил еще один персонаж — граф Калиостро.

— Ну-ну?

— Да я с ними пробыла минут десять и уехала, у меня дела были в Москве.

18 сентября, четверг

— Шестого сентября ты уехал от Всеволода сразу после десяти?

Петр молчал.

— А домой вернулся в первом часу?

Наш красавец негромко рассмеялся и сказал, понизив голос:

— Родя, спасибо, что ты меня Алинке не заложил. — И отвел глаза, почти отвернулся — благородный профиль на фоне заоконной помещичьей липы.

Мы сидели в «трапезной»; Петр намекнул с паскудной улыбочкой, что он-де человек нервный, страстный (словом, творческая личность), а девочка соблазнительна как грех. Довез до Цветного бульвара и поднялся к ней. А ее родители? На дачке. «Все банально, Родя». Я не был в этом уверен: если парочка действовала сообща, то многое объясняется, многое… Но пугать приятеля пока не стал.

— Нина была любовницей Всеволода?

— Клялась, что нет. В принципе она в его вкусе, ты помнишь, он любил невысоких изящных блондинок. К Наталье твоей всегда вожделел…

— Да помню.

— Но при ней спать с горничной… Впрочем, черт их знает. А в чем, собственно, соль? К чему ворошить…

Я перебил с усмешкой:

— Кто ворошит пепел, рискует вызвать пламя, не так, Петр?

— Так, — ответил он серьезно и просто.

— Ты же сам предложил расследование.

— Да, но при чем здесь любовницы Всеволода?

— По утверждению твоей горничной, Наташа не была его любовницей. До последней ночи, конечно.